Екатерина Рыбалко(Смирнова)

Константин терпеть не мог это место с первого раза, как сюда попал. И дело даже не в запахе, что пропитывает одежду насквозь и держится потом еще долго, а в той давящей безысходности, которая висела в воздухе гуще любого аммиака. Палата на десять коек, все стены непонятного цвета, с облупившейся краской у батарей, окна зарешечены, и даже в солнечный день свет сюда пробивается какой-то серый, больничный, будто сквозь грязную марлю. Раиса Павловна, бывшая завуч школы номер четырнадцать, когда-то гонявшая Костика в седьмом классе за курение в туалете и почти родственница, потому что дружила с его матерью сорок лет, теперь лежала на третьей от входа койке и смотрела в потолок. Вернее, не совсем смотрела, взгляд уходил куда-то внутрь, в собственный лабиринт, из которого она уже почти не выбиралась. Константин приезжал раз в месяц, каждый раз с чувством вины, которое он заливал крепким кофе из термоса по дороге обратно, а потом заглушал работой, телевизором, делами. Но сегодня было особ

Это в настоящее время девочку, которой исполнилось 7 лет и которой только предстоит пойти в первый класс, принято считать малышкой, которой только бы в куклы и играть да мультики на планшете или телефоне смотреть. В старину же семилетняя девочка была пусть и маленькой, но уже хозяйкой, на хрупких плечах которой лежало множество домашних обязанностей. А всё потому, что старину на Руси дочерей чуть ли не с колыбели приучали к мысли о том, что первое место в их жизни должен занимать труд на благо семьи. Сначала - родительской, а потом, когда девочка повзрослеет и выйдет замуж - семьи супруга. На эту идею "работали" и сказки где награду получал только тот, кто не боится тяжёлой и грязной работы, и первые детские игры, и даже стишки и потешки, которые мама рассказывала дочке пока та ещё лежала в колыбельке. Помните потешку про Сороку-Ворону? И то, что она говорила ребёнку, который "воду не носил, кашу не варил?" Вот то-то и оно! Да и сама девочка сызмала видя, как её мама, бабушка и старши

Светлана Сергеевна не понимала, откуда этот звук – жалобный, похожий на стон или тихий плач ребёнка. Тишина в Ястребове вечерами стояла такая, что было слышно, как, взлетая, тяжело хлопают крыльями старые вороны. Три жителя села, а точнее – жительницы, зимовали в трёх бывших совхозных домах, построенных в семидесятые годы. Совхоза давно нет, а так и не обшитые вагонкой дома, чёрные от старости, стоят. В каждом четырёхквартирном доме осталось по одной хозяйке. Другие ястребовцы разъехались по городам или ушли в иной мир. Светлана Сергеевна, Надежда и Галина – вот эта троица и доживала свой век в Ястребове. Учительница, доярка и почтальон. Все, конечно, бывшие. Давно в селе нет школы, фермы и почты. Жизнь ещё теплилась в соседней деревне Чернышёво, до которой два километра пешком. Женщины ходили туда в магазин, автолавка ради трёх покупательниц ездить отказывалась: невыгодно. Светлана Сергеевна – светловолосая, чуть полноватая, с грудным тихим голосом. Пройдёшь мимо – вроде и взгляду не

Разговор начался ещё в прихожей, когда Надежда застёгивала молнию на своих новых туфлях. Туфли были чёрные, с небольшим каблуком, куплены три недели назад в торговом центре «Ладья» и до сегодняшнего вечера ни разу не надеваны. Она приберегала их именно для такого случая. - Надя, я говорю тебе серьёзно, - Алексей стоял у зеркала и поправлял галстук. Галстук был тёмно-синий, в тонкую полоску, и стоил, наверное, столько, сколько Надежда тратила на продукты за две недели. - Сегодня будут люди, которые... в общем, люди непростые. Постарайся лишний раз не встревать в разговоры. - Я и не собиралась встревать, - ответила Надежда, распрямляясь. - Что значит «не встревать»? - Ну ты понимаешь. Не нужно рассказывать про хлеб, про закваску, про всё это. Там будет не тот контингент. Слово «контингент» он произнёс с такой небрежной уверенностью, словно сам давно и прочно принадлежал к другому разряду людей. Надежда посмотрела на него. Алексей в свои сорок семь выглядел хорошо: прямой, широкоплечий, с

Она мыла полы, когда он вошел. Ведро с водой, тряпка в руках, юбка подоткнута, чтобы не замочить. Аксинья подняла голову и замерла — на пороге стоял граф. «Чудный Троицын день, — запишет он в дневнике тем же вечером. — Видел Аксинью. Очень хороша. Влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь». Льву Николаевичу Толстому было тридцать лет, Аксинье Базыкиной, урожденной Аникановой — двадцать три, женщина была замужем за извозчиком Михаилом, который пропадал в Москве по полгода — многие крестьяне занимались отхожим промыслом, выплачивая господам оброк деньгами. Граф Толстой еще за десять лет до этого записал про себя: «Я не пропускал ни одной юбки. Это было мое главное преступление». Сейчас молодой писатель увлекся всерьез. Через некоторое время в дневнике появилось: «Был у нее. Она не прогнала. Я пропал». От этой связи замужняя крестьянка Аксинья родила сына Тимофея. Ребенок был от Толстого, сомнений в этом не было никаких. Михаил Базыкин тогда по полгода не появлялся дома, и о