Прожито

Великая княгиня Ольга Фёдоровна, женщина несгибаемой воли и железных правил, получила телеграмму на железнодорожной станции в Харькове в апреле 1891 года. Поезд сделал короткую остановку, кто-то из свиты протянул ей бланк, женщина приняла бумагу дрожащими пальцами и принялась читать, через несколько секунд телеграмма выскользнула из рук, а её саму едва успели подхватить адъютанты. Через несколько дней, 12 апреля, она умерла, всего в 51 год. Что значилось в тех трёх предложениях? Всего лишь известие о том, что её любимый сын великий князь Михаил Михайлович Романов, или, как звали его дома, Миш-Миш, за мягкий характер и доброту, тайно обвенчался на юге Франции с женщиной, чьё имя не значилось ни в одном альманахе правящих домов Европы. Брат новобрачного, великий князь Александр Михайлович, запомнил те дни навсегда: «Михайловский дворец был полон скорбью, — писал он позже. — Отец бесцельно бродил из одной комнаты в другую… Он упрекал Михаила за его женитьбу, так как видел в ней причину об

Женщина жалела, что не довелось лично принять участие в «деле». О, с каким наслаждением она бы выстрелила в ненавистное лицо… «К сожалению, я не участвовала, и глубоко об этом сожалею. Я только не понимаю, отчего из у б и й с т в а этого мужика делают такое grand cas. Ведь если бы я у б и л a моего старшего дворника, на это бы никто не обратил даже внимания», — министр внутренних дел лично допрашивал одну из подозреваемых в ликвидации старца Григория Распутина. Это ответ Марианны Эриковны фон Пистолькорс. Сколько ненависти и яда в словах красивой дамы, состоящей в родстве с царской фамилией. Кажется, если бы в пирожных, поданных старцу в ту ночь в Юсуповском дворце, был этот яд, остальное уже не понадобилось бы… С портрета кисти Юрия Анненкова на нас смотрит загадочная женщина. Зеленое платье, Эйфелева башня на заднем плане, насмешливый взгляд — таким запомнила эмиграция Марианну фон Пистолькорс, одну из самых скандальных фигур предреволюционного Петрограда — женщину, которую подозрева

— Это грех, Мотря, перед Богом. Церковь брака не благословит, — отец смотрел сурово и еще жестче добавил: — Не бывать этому, и не позорь наш род — я сказал. Матрена, белая как мел, стремглав выбежала из светлицы, не промолвив ни слова. Этот короткий разговор стал началом разрыва не только между дочерью и родителями, но и между двумя могущественными домами. Горько откликнулись слова Кочубея и не только его красавице дочке. Такую историю не выдумал бы самый смелый драматург, только в начале XVIII века на Гетманщине еще и не такое бывало. К началу 1700-х годов род Кочубеев считался одним из самых влиятельных и зажиточных на Левобережной Украине. Отец Матрены, Василий Леонтьевич, владел огромными землями, включая знаменитую Диканьку, и занимал пост генерального судьи — должность, которая ставила его вровень с высшей казацкой старшиной. В доме Кочубеев царила роскошь, доступная лишь верхушке Войска Запорожского, но жили в нем по старинным традициям, а честь рода была превыше всего. В этом б

— Нужно написать письмо женской рукой, Распутин придёт туда, где пахнет женщиной, — Дмитрий Павлович смотрел ей прямо в глаза. — Не спрашивай лишнего, дальше — наша забота. Отказать мужчине, с которым она находилась в довольно близких отношениях, Вера не смогла, взяла лист бумаги и написала, не снимая перчаток, изменив почерк до неузнаваемости. «Чтобы замести следы», — объяснила она много лет спустя. И добавила: «Счастливая молодость, как много в ней красоты и кипучей радости». В тот вечер, посреди подготовки к убийству, они ещё смеялись, дурачились и бросались подушками… Вера Каралли была живым опровержением всех правил и запретов, царивших в русском балете начала XX века. Смуглая, чернобровая, с античным профилем и горящими глазами, девушка ворвалась в высокомерный мир императорских театров и немого кино. Не просто танцевала, говорили, что она гипнотизирует. А ещё судьба отвела ей роль роковой женщины, замешанной в одной из самых темных тайн дома Романовых. За ту роль ей пришлось рас

Дезире сжимала в кулаке сапфировое кольцо. Письмо Жозефа Бонапарта было залито слезами разбитых девичьих надежд. Помолвка, объявленная в апреле, расторгнута. Наполеон даже не нашел и нескольких минут, чтобы написать лично, а она готова была подарить ему вечность! Жених нашёл в Париже другую — вдову с двумя детьми, старше себя на шесть лет, дарившую себя многим. Девушка сидела неподвижно, глядя в одну точку, слёзы текли по щекам сами, без всхлипов. Матушка стояла за дверью, переживая, и не решалась войти. Но всего через три дня Дезире спустилась к завтраку, села на своё место и спокойно сказала, что хочет есть. Мать заплакала, а отец налил в кофе немного ликера. Девушка родилась в Марселе в конце 1777 года, при крещении получила три имени — Бернардина Эжени Дезире. Последнее имя в переводе — «желанная», так ее и станут называть. Отец, Франсуа Клари, начинал с лавки, в которой продавались разные мелочи, но к тому времени, когда революция перевернула Францию с ног на голову, владел тремя

Чувств, которые должен испытывать жених к невесте, не было. Дмитрий напрасно старался отыскать в душе страсть, нежность. Смотрел на женщину и не представлял: каково это — стать ее мужем… В доме сестры Ольги Дмитрий Иванович чувствовал себя неуютно. Ему было двадцать восемь лет, за плечами — золотая медаль гимназии, Петербургский университет, работа над диссертацией. Но сейчас, в Тобольске, он был просто младшим братом, которого сестра решила во что бы то ни стало женить. Феозва Никитична Лещёва сидела напротив. Девушка явно пересидела пору своего девичества, ей шёл тридцать шестой год. Менделееву — двадцать восемь. Падчерица Петра Ершова, автора знаменитого «Конька-Горбунка», выпускница Екатерининского института, девушка благородного происхождения и безупречного воспитания, добропорядочная, спокойная и… чужая. Дмитрий писал сестре: «Право, эта Физа. Если б не деньги, которых нет, женился бы на ней!» Ольга Ивановна, после смерти матери считавшая своим долгом присматривать за братом, отв

Фросенька Писарева работала на рудниках Юзовки, и старики, дожившие до хрущёвской оттепели, называли её первой красавицей во всей округе. В 1914 году двадцатилетний Никита Хрущёв, слесарь, зарабатывавший довольно неплохие по тем временам деньги — тридцать рублей золотом в месяц и собравший своими руками мотоцикл, столовался в доме её брата и заглядывался на девушку. Ирония судьбы: материально молодой рабочий был обеспечен в 1914 году лучше, чем в 1930-е, когда уже стал партийным функционером, а условия жизни при «невыносимом» царском режиме, по его же словам, позволяли ему снимать квартиру с несколькими комнатами — роскошь, недоступная большинству советских рабочих десятилетия спустя. Ефросинье исполнилось восемнадцать, и Хрущёв отвёл её под венец, будущее рисовалось стабильным и счастливым. В 1915-м у супругов родилась дочь Юлия, а в октябре 1917-го — сын Леонид. Страна тем временем встала на дыбы, Никита Хрущёв принял сторону революции, вступив в партию большевиков в 1918-м, и почти

— Хорош парень! — прогудел Фридрих Вильгельм, толкнув локтем своего тощего и нервного сына, Фрица. — Смотри, какая выправка! Вот кого в полк надо. Саксонское курфюршество в февральские дни 1728 года расцветилось огнями балов в честь прибытия прусского короля-солдата Фридриха Вильгельма I. Двор Августа Сильного, самого гедонистического монарха Европы, славился размахом, граничащим с безумием. Но в этот вечер даже видавшие виды придворные замерли. В зал, чеканя шаг, вошел молодой офицер. Высокие ботфорты сверкали, камзол сидел безупречно, а треуголка была лихо сдвинута набок. Офицер изящно поклонился королю Пруссии, и тот, известный своей ненавистью к роскоши и женскому полу, одобрительно крякнул, не замечая, что кронпринц Фридрих, будущий Фридрих Великий, буквально не сводит с лихого вояки глаз. Наследник заметил то, чего не замечал отец: неестественную тонкость запястий, жемчужное сияние кожи в вырезе ворота и дерзкий, вызывающий взгляд из-под полей шляпы. В следующее мгновение офицер

— Повелитель, — гонец коснулся лбом войлока, — от племени икирес прибыли посланцы с богатыми дарами. Они желают говорить о твоей сестре. Великая луна стояла над ханской ставкой, когда гонец примчался с юго-востока. Его конь, покрытый кровавой пеной, рухнул замертво у самой юрты, а сам воин, шатаясь, вошел в дымное нутро шатра, где Чингисхан склонился над картой походов. Хан поднял голову. Ему было чуть больше двадцати, но годы нужды и битв уже наложили на лицо ту жесткую печать, которая заставляла старейшин опускать взгляд. Тэмуджин жестом отпустил нойонов, склонившихся над свитками, и велел впустить послов. Трое вошли, согнувшись в поясном поклоне. Старший, с седой бородой, заплетенной в три косы, держал перед собой шелковый плат с вышитым знаком рода. — Великий хан, да продлит Вечное Синее Небо твои дни. Мы пришли от имени рода икирес, от вождя Буту, что прославился в битвах и чье имя произносят с почтением от Алтая до Хингана. Мы просим руки твоей сестры, благородной Темулун. Буту,

Татьяну схватили за руки, рванулась, но куда ей, худенькой, против пятерых. Платье треснуло по шву, открыв плечо. Казаки заулюлюкали. — Глядите, братцы! — раздался голос. Казак в рваном тулупе, ещё утром бывший под началом её отца, указал на неё пальцем. — Дочка Елагинская, за премьер-майором замужем была! — Вдова, стало быть! — заржал другой. — Государю нашему вдовица в самый раз! — Цыц! — рявкнул кто-то сзади. Казаки расступились. К девушке, бившейся в сильных мужицких руках, шёл тот, кого она ненавидела всем существом. Татьяна Григорьевна Харлова родилась в 1756 году. Отец, Григорий Миронович Елагин, служил комендантом Татищевой крепости. Полковник Елагин, ветеран турецкой войны, нёс на левой щеке глубокий шрам — память о сабельном ударе под Очаковом. Мать, Анисья Семёновна, происходила из обедневших дворян и всю жизнь жалела, что вышла замуж не за богача, а за боевого офицера. Но доля есть доля. Родила Анисья двоих детей: Татьяну и через шесть годков сына Николая. Дочка сама выпрос