Людмила Андреева

Она лежала на обочине, свернувшись в тугой комок. Я сначала подумал: тряпка. Или мешок, выброшенный из фуры. Потом мешок шевельнулся. Январь. Трасса между Тулой и Калугой, участок, где деревни заканчиваются и до следующего поворота ехать минут сорок. Минус двадцать два. Фуры идут сплошным потоком, свет фар вырывает из темноты сугробы и отбойники. Дорога прямая, пустая, ни одного съезда поблизости. И вот этот комок рыжей шерсти на обочине, который не тряпка и не мешок. Я остановился. Не потому что герой. Просто не смог проехать мимо. Включил аварийку, вышел, подошёл. Ветер такой, что лицо обжигает за секунды. Собака подняла голову. Худая настолько, что рёбра читались даже сквозь свалявшуюся шерсть. Глаза мутные, нос сухой, потрескавшийся. Задняя лапа поджата, не наступает. Когда я шагнул ближе, она не побежала. Не зарычала. Попыталась отползти. Сил хватило на полметра, может, чуть больше. Я снял куртку, положил рядом на снег. Собака нюхала минут пять. Долго, осторожно. Потом легла на не

Рыжий бросился в дальний угол сарая, где, как он чувствовал, притаился враг. Но вдруг замер. Не враг... Это не враг! В темноте он не видел, кто перед ним, но запах… Этот запах он знал: Серый! Собака стояла на краю леса и всматривалась в посёлок. Дворняга была крупная, но худая, измождённая. Рядом с ней – два щенка, уже подросшие, но такие же худые, как мать. Один рыжий, другой серый, чем-то похожий на волчонка. Щенков у собаки родилось больше, однако, судьба дала шанс на дальнейшую жизнь только двум её детям. Но и двоих прокормить было нелегко... Собака крутилась на окраине посёлка, рыскала по помойкам. Их тут было не так много, как в городе, и иногда приходилось подворовывать домашнюю птицу. А это уже было опасно. Сельчане зорко следили за своим добром. У многих имелись ружья – места глухие, сюда нередко заглядывали и лисы, и волки… Братья с самого начала были разными. Рыжий – смелый, любопытный, открытый миру. Ему всё было интересно. Он вечно выбегал вперёд, не дожидаясь матери, и та