Николай Гнутов

Зима в тот год выдалась злая. Ветра продували стены моего дома насквозь, а печь дымила так, что хоть глаза вытирай. Сын, Николай, приезжал в начале ноября, глянул на меня, на дом, покрутил пальцем у виска, но не у виска, а будто прицениваясь, сколько за эту развалюху дадут. — Мать, ну что ты как упертая? — говорил он, стоя в шапке, не раздеваясь, чтобы, видимо, подчеркнуть, что он здесь ненадолго. — Поехали в город. У нас и тепло, и вода, и туалет в доме. А здесь? Могила твоя тут, что ли? — Здесь, Коля, здесь, — ответила я тогда. — Тут и отец твой, и я. А вы меня в эту вашу хрущевку, как в клетку… Не поеду. Он тогда плюнул с досады, сел в свою иномарку и уехал. А перед отъездом, уже садясь, бросил через плечо: — Оставайся. Раз такую старость выбрала, сама и выживай. Мне из-за твоих капризов работу бросать некогда. Вот так я и осталась. Одна в пустой деревне, где из двадцати домов жилых только три. А через дорогу — дом Петровича. Он тоже старый, как и я, только вредный и молчалив

Письмо пришло не в конверте — в сером казённом треугольнике. Сухая бумага, сухие слова, сухая печать. Как будто смерть тоже работает по инструкции. Я развернул его возле барачной стены, чтобы ветер не вырвал из рук. Прочитал один раз. Потом ещё. А потом поймал себя на том, что смотрю на строчку и не понимаю, что она значит. «Ваша супруга… погибла… похоронена…» И всё. Никаких «соболезнуем». Никаких «держитесь». Как будто я потерял не человека, а справку. Я стоял посреди зоны — двадцать девять лет, ладони в мазуте, спина вечно ноет от станка. И вдруг оказалось: у меня нет дома. Нет жены. Нет будущего. И самое гадкое — я не могу даже упасть на колени и выть. Тут за такое быстро объясняют, что ты никому не интересен. Я зажал письмо в кулаке и пошёл в барак. Шёл ровно, не спеша, будто просто на ужин. Потому что если ты в зоне показываешь слабость — тебя добьют. Не потому что злые. Потому что так устроено. На верхних нарах, возле окна, сидел старик по кличке Писарь. Он всегда писал кому-то ж