Лариса Костецкая

«Приезжай, Анечка! Срочно! Я жду тебя! Ты должна знать правду». Коротенькое и какое-то странное письмо, пришедшее от тетки, напугало Аню. Тетя Рая, которую Аня звала не иначе, как мамой Раей, письма любила писать длинные, подробные и обстоятельные. На бумаге. И высылала их почтой, как делала это еще тогда, когда Ани и на свете не было. - Я же старый гриб, Анютка! – тыча пальцем в клавиатуру подаренного племянницей ноутбука, ворчала тетя Рая. – Меня переучивать поздно. Да и зачем? Неживое это все! А я сяду, ручку возьму, и накарябаю тебе настоящее письмо! Такое, какие мама мне писала, пока я в городе училась. Напишет письмо на целую тетрадку школьную, а к нему посылку со всяким-разным вкусненьким. Да такую, что мы с девчонками за этой посылкой на почту ходили, потому, что знали – там на всех хватит. И праздник у нас был всякий раз, потому, что гадали, что этакого она придумает и чем порадует. Вроде и ничего особенного в тех посылках не было. То конфеты какие-то, то печенье, то тушенка д

Лет пять Светка Солнцева не появлялась на горизонте, а тут неожиданно возникла ― как прыщ в день свадьбы. — Маш, у тебя как сейчас дела? — начала Солнцева прогревать тему издалека и, не дав возможности ответить, задала второй вопрос: — Выручишь по старой дружбе? — Привет, Свет. Денег нет, всё на брекеты потратила. Маша была из тех людей, кто умеет говорить «нет». — Ой, я тебя умоляю, родная, деньги — это последнее, что я попрошу, — голос Светы стал тягучим и противным, как сироп от кашля. — Мы со Степой в Тай хотим слетать, а животину кормить некому. Не выручишь? — Животину? Не знала, что у тебя хозяйство. Вот время летит. Куры, козы? — Да какое хозяйство, котопёс у меня. Папа умер полгода назад, а звери остались… Живут в его квартире, я себе их забрать не могу, прихожу кормить, убирать и выгуливать. Выручишь на недельку? Я уже всех обзвонила, никто не может… — Свет, я не знала про папу, соболезную… Слушай, ну раз такое дело, то, конечно, без проблем. — Супер. Подъезжай через часик, ра

– Ты в своём уме, Вика? Выходить за него? – с недоумением воскликнула Яна, всплеснув руками так резко, что серебряный браслет соскользнул с запястья и звонко звякнул о паркет. Звук эхом разнёсся по комнате, и Яна замерла на секунду, словно сама испугалась своей реакции. Она подхватила украшение, машинально проверила, не поцарапался ли узор, и снова уставилась на старшую сестру, широко раскрыв глаза. – Он же старше тебя на целых пятнадцать лет! – И что с того? – спокойно ответила Вика, аккуратно складывая платья в большой чемодан. Она разгладила ладонью складки на шёлковом платье цвета морской волны, любовно провела пальцами по ткани, аккуратно уложила поверх других вещей и лишь потом подняла взгляд на сестру. В её глазах читалась непоколебимая уверенность, а голос звучал так ровно, будто она объясняла что‑то очевидное ребёнку. – Мы любим друг друга, а это главное. Разве нет? Яна возмущённо фыркнула и опустилась на край кровати, нервно теребя край юбки в мелкий горох – ткань уже начала

– Мам, я готов! Смотри, какой рюкзак, мне его папа подарил! – звонко объявил шестилетний Миша, вбегая в гостиную. Его голос эхом разнёсся по квартире, заставив даже кота Ваську, дремавшего на подоконнике, приподнять ухо. На нём были ярко‑оранжевые шорты с машинками – те самые, которые он выбирал сам в магазине, восторженно тыча пальчиком в витрину, – и белая футболка с огромным жёлтым смайликом, уже немного выцветшим после множества стирок, но всё ещё самым любимым. Его карие глаза сияли таким восторгом, что сердце любого растаяло бы – в них читалась чистая, безоглядная радость, как у щенка, которому пообещали прогулку. – Куда готов‑то? – вздохнула Елена, откладывая книгу. Мысль о том, чтобы собираться и ехать через весь город, казалась невыносимой, словно кто‑то предложил ей вскарабкаться на Эверест в тапочках. – В аквапарк! Ты же обещала, помнишь? – Миша подскочил к маме и потянул её за рукав, его маленькие пальчики вцепились в ткань с отчаянной надеждой. – Ну пожалуйста, мам! Все ре

Бусина треснула прямо у меня в пальцах. Я даже не сжимала сильно – просто перебирала, как делала в детстве, когда сидела у бабушки на коленях. А она взяла и раскололась. И разошлась тихо, без хруста – на две половинки, как створки раковины. Я стояла посреди бабушкиной комнаты, где всё ещё пахло мёдом. Густым, сладковатым, цветочным – бабушка мазала руки перед сном, и этот запах въелся в стены, в шторы, в обивку старого дивана. Бабушки не стало в январе. И прошёл уже месяц. А мёдом пахло так, будто она вышла на минуту за хлебом и вот-вот вернётся. На столе лежали стопки – посуда, бельё, коробка с документами. Мама попросила разобрать. Но сама не смогла приехать – на работе завал, и давление скачет, и электричка сорок минут в одну сторону, и вообще «я не готова, Зоя, я пока не готова». Я только кивнула и не стала настаивать. У мамы своё горе, и она его переживает по-своему – молча, в своей двушке, которая пахнет валерьянкой и жареным луком. И Вера не приехала бы, даже если б я позвала. С