Александр Смалий

Осень в этом году выдалась необычная — ранняя, строгая, но на удивление сухая. Тайга, еще недавно шумевшая зеленым морем, теперь стояла тихая, торжественная, словно огромный древний храм, готовящийся к важной службе. Вместо мраморных колонн небо подпирали вековые корабельные сосны, их стволы отливали медью в лучах заходящего солнца. А вместо купола над головой раскинулось пронзительно синее, почти звенящее от чистоты небо, которое к вечеру начинало бледнеть, наливаясь холодной акварельной синевой. Воздух был таким прозрачным, что казалось, протяни руку — и коснешься верхушки дальней сопки. Егор Кузьмич сидел на широком, выскобленном до белизны крыльце своего кордона. В его больших, огрубевших ладонях уютно грелась помятая алюминиевая кружка с крепчайшим чаем на таежных травах — душице, чабреце и смородиновом листе. Густой ароматный пар поднимался вверх, причудливо закручиваясь и смешиваясь с запахом прелой листвы, сырой земли и хвои. Старому лесничему было уже далеко за шестьдесят, но

Зима в этих краях никогда не наступала постепенно, деликатно предупреждая о своем приходе утренними заморозками или первым робким инеем. Нет, здесь она обрушивалась сразу, властно и беспощадно, словно кто-то там, в небесной канцелярии, одним рывком опрокидывал гигантское ведро с ледяной крошкой на застывшую землю. Небо, еще вчера бывшее свинцово-серым, вдруг опускалось ниже, касаясь верхушек деревьев, и начиналось светопреставление. Снег валил стеной три дня и три ночи подряд. Это был не легкий городской пушок, а тяжелая, плотная масса, укрывающая тайгу непроницаемым одеялом, под которым исчезали очертания мира. Исчезали границы между тропинками, оврагами и ручьями, превращая ландшафт в бесконечную белую пустыню, где любой неверный шаг мог стоить жизни. Алексей стоял на дощатом крыльце своего зимовья, держась рукой за обледенелый столб опоры, и смотрел, как миллиарды белых хлопьев медленно, гипнотически опускаются на темные, мохнатые лапы вековых елей. Деревья стояли неподвижно, как ч