Наталья смирнова

Это случилось в воскресенье. Обычное воскресенье — серое, февральское, с мокрым снегом за окном. Я сварила борщ, напекла пирожков с капустой — Алёша с детства любил с капустой. Накрыла стол, достала красивые тарелки. Ждала. Они приехали в три часа дня — Алёша и его жена Светлана. Сели за стол. Я разлила борщ. Мы ели молча — Светлана всегда молчала за моим столом, она вообще за моим столом почти не разговаривала. Алёша ел и смотрел в тарелку. Я чувствовала — что-то не так. Мать всегда чувствует. Даже когда сыну сорок пять лет и он давно не мальчик — она чувствует. После борща я принесла пирожки. Алёша взял один, откусил. Положил обратно. — Мама, — сказал он. — Нам нужно поговорить. — Говори, — сказала я. Светлана встала и вышла на кухню. Демонстративно — чтобы не мешать. Или чтобы не слышать. Я до сих пор не знаю. Алёша посмотрел на меня. И сказал то, что сказал. — Мама, ты прожила свою жизнь зря. Ты всю жизнь потратила на других — на меня, на отца, на бабушку. Ты ничего не

В белорусском лесу, где воздух был густым от смолы и пороховой гари, где комары вились роем, а ночь дышала далёкой канонадой, один молодой немецкий танкист пережил момент, который перевернул всю его жизнь. Герман Крич, наследник старой военной династии, вышел из горящего Т-4 с руками вверх, и русские не убили его - они унизили. Сняли ремни, отпороли пуговицы на брюках, заставили идти по пыльной дороге, придерживая спадающие штаны, и на его глазах жевали немецкие сухпайки. Спустя годы он смеётся над этим воспоминанием, над тем наивным мальчишкой, который мнил себя героем фронтовых сводок. А тогда, в июне 1944-го, он шёл и плакал - горько, безутешно, чувствуя, как рушится весь мир, который строили для него с пелёнок. Герман Крич родился в семье, где война была не профессией, а судьбой, передаваемой по наследству, как фамильный герб. Его прадед пал под Аустерлицем, шагая в сомкнутом строю с ружьём наперевес, под барабанный бой и крики "Вперёд!". Дед служил при кайзере Фридрихе Третьем,