Екатерина Малькова

Марк с Еленой прожили уже три с половиной года, и за всё это время Лена была в доме свекрови от силы четыре раза. Так, по большим праздникам заезжали на пару часов и обратно в город, к себе. А тут Марк вдруг загорелся: мать звонила уже в третий раз за неделю, жаловалась, что соскучилась, что отец крышу на сарае чинил и спину сорвал, что грядки уже заросли, а сил нет... Марк, надо сказать, сыном был покладистым, звонил матери каждое воскресенье, исправно, как по расписанию, кивал в трубку, даже если та говорила что-то, с чем он был категорически не согласен. И вот теперь он сидел за ужином, жевал макароны с сосиской и смотрел на жену просящим взглядом. — Лен, — сказал он, отодвигая тарелку и складывая руки на столе, — мать опять звонила. Говорит, что мы совсем забыли, как она выглядит. Давай в эти выходные съездим? Дня на три, не больше. Ну пожалуйста. — Марк, у меня в субботу запись к мастеру, — попробовала возразить Елена, хотя сама понимала, что возражения её слабые. — Ну перенеси,

Вере было всего семнадцать, когда она выскочила замуж за Сергея. Прямо со школьной скамьи, а через месяц уже ходила с кольцом на пальце и с животом, который округлился так быстро, что соседки перешептывались — мол, по залету, ох, по залету. Родила дочку, назвали Катей, и поселилась Вера в квартире свекрови. Хотя сама свекровь, Тамара Ивановна, жила в другой квартире, всего в двух остановках на трамвае, но тем не менее считала своим долгом контролировать каждый шаг молодой семьи. Квартира была большая, трехкомнатная, с высокой потолками и старой мебелью, которую Тамара Ивановна покупала еще в советские времена, и Вера всегда чувствовала себя в этих стенах гостьей, которая пришла ненадолго, а задержалась почему-то на годы. С Катей, дочкой, Вера возилась с удовольствием. Пеленки, распашонки, бессонные ночи, первый зубик, первый шажок, первое слово «мама», от которого у Веры сердце разрывалось на кусочки от нежности. Но Катя росла не только с мамой, а еще и с бабушкой Тамарой Ивановной,

Жизнь Гали к пятидесяти годам полностью устаканилась. Она стояла прочно, уходя корнями в эту самую двухкомнатную хрущевку на окраине города, которую она вытягивала из ипотечных пут уже одиннадцатый год. Стены здесь помнили всё: и запах молочной каши, и слезы отчаяния, и горьковатый аромат ночного кофе, сопровождавшего ее заочную учебу, и, конечно, звонкий смех маленькой Иры. Ирина, ее дочь, выпорхнула из гнезда рано и решительно, будто спасалась от пожара. В двадцать один, сразу после университета, который Галина вытянула, работая бухгалтером днем и корректором ночью. Вышла замуж за Дениса, уверенного в себе парня с горящими глазами и не менее горячими, но недолговечными, как выяснилось, бизнес-проектами. Свадьбу играли скромную, но Галина вложила в нее последние сбережения – «чтоб перед людьми не было стыдно». Тогда она еще верила, что она и Ира одна команда, выстоявшая против всех невзгод. Вера эта разбилась с первым же ее визитом в съемную однушку молодых. Галя привезла варенье, д

Жара стояла такая, что даже куры попрятались в тень под крыльцо и не кудахтали, только тяжело дышали раскрытыми клювами. Нюра шла по главной улице Привокзальной с тяжелой сумкой на ремне через плечо, и каждый шаг давался ей с трудом — не столько от тяжести, сколько от духоты, которая наваливалась с утра и не думала спадать даже к вечеру. Сумка почтальонки была набита газетами — «Правда», «Известия», районная «Знамя труда», — и несколькими письмами, и тремя пенсиями: старухе Глафире, инвалиду дяде Мише и себе, потому что свою пенсию Нюра тоже разносила сама, хотя могла бы забрать в конторе. Но так уж повелось: получила на почте всю пачку, обошла всех по списку, а в самом конце, когда сумка становилась легкой, заходила в свою калитку и клала конверт с деньгами на стол. Домашние давно привыкли. Нюра работала почтальонкой пятнадцатый год. Знали ее все — от стрелочника до начальника станции, от малых ребятишек до самых старых старух, которые уже и не выходили из домов. Знали и любили, потом