На одном дыхании Рассказы

все главы здесь На следующий день после того, как у Вари побывала Аня, стоял самый обычный августовский зной. Двор был залит солнцем, куры лениво копались у забора. Варя с удовольствием возилась во дворе с домашними делами: стирала, развешивала белье, перебирала ягоды, которые накануне принес из леса отец.  Иришка все время крутилась рядом — то задавая миллион вопросов, то что-то напевая себе под нос. — Варь, а, Варь, а правда, что ты в детстве хотела быть космонавтом?  Варя удивленно взглянула на девчушку: — Да-а, — смущенно ответила она, — а ты откуда знаешь?  Иришка хитро подмигнула:  — Мне мама Женя по секрету сказала.  — Ну а коль по секрету, зачем ты мне говоришь?  — Ну потому, что я тоже хочу быть космонавтом.  — Да ты что? Правда, что ли?  — Да, а еще… — А еще, — вдруг раздалось сзади, — чтобы быть космонавтом — нужно хорошо кушать и заниматься спортом. А ты не ешь ничего. Тетя Женя мне жаловалась на днях.  — Коля! — радостно заорала Ира и кинулась на шею парню.  И Варя тоже

все главы здесь НАЧАЛО Друзья! Глава очень тяжелая. Оцените свои возможности, прежде чем читать. Особо впечатлительным рекомендую пропустить пару глав. Болезнь Кати тянулась ровно, без скачков, без надежды. Не было ни внезапных ухудшений, ни облегчений, которые можно было бы принять за поворот к жизни. Все шло так, как идет вода под тонким льдом, — медленно, но неотвратимо. Умирающая слабела день ото дня. Кровь не останавливалась, тело истончалось, лицо заострялось, будто с нее снимали слой за слоем все земное. Казалось, Катя уже не принадлежала этой жизни. Тело еще лежало здесь, дышало, кровоточило, а сама она будто понемногу отходила — тихо, без слов, без прощаний. Как будто кто-то невидимый шаг за шагом уводил ее туда, откуда не возвращаются, и никто из живых не мог ни окликнуть, ни удержать. Иногда Катя открывала глаза, и тогда в хате становилось особенно тяжело: взгляд был пустой, не цепляющийся ни за что живое. Она смотрела сквозь людей, сквозь стены, будто уже видела что-

все главы здесь Степан впервые переступил порог хаты, где лежали дети — Настенька и Тихон. Его дети — как он думал.  Он вошел в светлицу, и сердце его сжалось от волнения. Он остановился, не решаясь шагнуть ближе, будто боялся нарушить что-то тонкое, хрупкое, что только что открывалось перед ним. Сердце словно остановилось, а потом забилось с такой силой, что казалось, может разорвать грудь. Он опустился на колени около кровати, глаза его следили за каждым движением малышей, он вглядывался в их лица, словно боялся упустить хоть одну черточку, и каждый миг казался чудом.  Степан медленно протянул руку к малышам, не решаясь тронуть их сразу. В груди разлилось благоговение, такое глубокое, что дыхание сбивалось.  Настенька — совсем маленькая и беззащитная — тихо кряхтела, а Тихон спал. Понимание того, что вот они — его сынишка и доченька, сводило его с ума. Он коснулся волосиков Настеньки, и слезы вдруг сами потекли по щекам. «Мои…», — шептал он про себя, хотя на самом деле еще не з

все главы здесь Аксинья переступила порог хаты Лукерьи, держа на руках Глашку, а рядом Архипка, держась за ее руку, чуть пошатывался, будто все еще плыл в лодке да трясся на телеге. Внутри хата показалась тесной, но в этом уюте было что-то родное, дыхание дома, запахи трав и старого дерева, и мягкая тьма, согревающая своим присутствием. Аксинья вспомнила свою маму, бабушку, родную хату, и слезы покатились из глаз. Отца она не помнила. Его так же, как и ее мужа, зашибло повалившейся в лесу сосной. Сразу насмерть. Ее мать осталась с пятью детьми, и самой младшей было столько же, сколько сейчас Глашке. Несколько дней от роду.  Когда ее мужа так же прибило, как и отца, Аксинья горестно подумала: «От жисть. Чевой мамке моей перепало — то и мене. Токма бы моей Глашке не такова бы!» Бабка Лукерья сразу приподняла голову от своего дела, заметила кормилицу и, не вставая, тихо кивнула в знак приветствия. Настя стояла чуть в стороне, но взгляд ее был внимательный, полный доверия и осторожного

все главы здесь Лодка мягко ткнулась в прибрежную гальку, и Степан первым соскочил на берег, по привычке придержал ее, оглядел груз — узлы, дети, Аксинья — и сразу понял: враз это не утащить. Архипка хоть и не младенец, да все ж малец, узлы-то тяжелые, да и Аксинью одну с двумя ребятишками через лес вести — не дело. — Ты тута сиди, — сказал он решительно, быстро, но мягко. — Я чичас телегу пригоню. Не бойси, недалече. Я живо. Аксинья вздрогнула было, взглядом обвела темную осеннюю чащу, где деревья стояли тесно, будто шептались между собой. Но спорить не стала. Кивнула, прижала к груди Глашеньку, другой рукой обняла Архипку. — Иди, — сказала тихо. — Чевой ж… пойдем как Бог дасть.  Степан уже бежал. Лес встретил его запахом сырой листвы и холодной земли. Под ногами хрустели веточки, скользили мокрые листья, воздух был густой, насыщенный, как перед дождем. Степа замечал все: и как желтая береза облетела почти дочиста, и как осина стояла вся в ржавых пятнах, и как паутина тянулас

Друзья! По вашим многочисленным просьбам — очень коротко, без эмоций, просто факты. Без подробностей — на них уже нет моральных сил. Анна поехала в монастырь к своей матери, и наконец долгожданная встреча состоялась. Они долго плакали, обнявшись, просто молча, и в этом молчании было больше слов, чем могло бы вместиться в целую жизнь: боль разлуки, страх, который не отпускал годами, и тихое, почти невозможное счастье снова быть вместе. Ане было позволено пожить при монастыре столько, сколько она захочет. И в первые дни она все еще просыпалась ночью с ощущением, что сейчас ее снова заберут, снова отнимут, снова разлучат — так глубоко в ней жила память о потере. Мать и дочь наверстывали упущенное время, да разве его наверстаешь?! Оно стояло между ними, как стена, прозрачная, но непреодолимая. Они много гуляли, разговаривали, вспоминали лучшие времена, когда они были втроем, и иногда замолкали на полуслове, потому что боль воспоминаний оказывалась сильнее слов, а счастье рядом — слиш

все главы здесь В то же воскресенье они поехали на Некрасова все вместе — почти сразу, как только решение было принято, будто Алексей не хотел оставлять себе времени на сомнения и возвращение к прежним вспышкам гнева.   Света всю дорогу молчала, сжимая внутри себя странное, почти нереальное чувство: она возвращалась туда, где когда-то была жизнь, но уже не одна, а с человеком, от которого теперь зависело все.  Квартира встретила их тишиной и давнишней выстуженной пустотой. Алексей вошел первым, медленно, внимательно, как человек, оценивающий не стены, а саму возможность будущего. Он придирчиво обошел каждую комнату, заглянул в углы, провел рукой по подоконникам, проверил окна.  Света же стояла чуть в стороне и вдруг с какой-то неожиданной для себя ясностью ощутила благодарность к тем, кто в блокаду вынес из этой квартиры все подчистую — до последнего стула, до последней чашки, до фотографий, которые исчезли так же, как исчезла прежняя жизнь. И от этой мысли ей стало даже легче ды

все главы здесь Алексей ворвался в спальню внезапно и, потрясая кулаками, кричал так, что задрожали стены.  — Со мной так нельзя! Меня на помойку! Так не поступают! Они пожалеют.  Слова его бились о потолок, о пол, о детей, которые в страхе жались к Свете, ища защиты от обезумевшего отца.  Затих Алексей лишь к утру. Всю субботу он проспал и только вечером попросил картошки в мундире, селедки и водки.  Выпив рюмку, другую, он не стал закусывать, а снова провалился в забытье.  Света и дети ходили на цыпочках, разговаривали шепотом. Никогда они не видели главу семейства в таком состоянии. Как правило он был спокоен и даже флегматичен.  Только к воскресному завтраку, когда первый свет лениво пролился сквозь мутные окна, Алексей, сев за стол, мрачно рассказал, что его попросили освободить кабинет и выйти на пенсию, а вместе с этим и огромную, почти царскую трехкомнатную квартиру придется сдать — она служебная.  — Мне взамен, — сказал он тихо, — положат лишь две комнаты в коммуналке

все главы здесь Они снова сели в лодку, и Андрей, не говоря ни слова, привычным движением оттолкнулся веслом от берега, так что лодка мягко, почти нехотя, соскользнула с гальки и снова пошла по темной, осенней воде, тяжелой и спокойной, словно и ей было не до разговоров. Река приняла их молча, без всплеска, без суеты, и только редкие круги расходились от весла, ломая отражение серого неба, которое низко нависло над водой и давило своей сырой тяжестью, так что казалось — весь мир сжался до этой полосы между берегами. Дарья отвернулась от Андрея, села боком, почти спиной к нему, и уставилась в воду, не видя ни ее темной страшной глубины, ни медленного течения, потому что внутри у нее все дрожало и рвалось, и она больше не могла держать это в себе. Слезы пошли сами — не бурно, не с воем, как тогда, во дворе, а тихо, глухо, по-бабьи, когда плачут не для того, чтобы кто-то услышал, а потому что иначе сердце просто разорвется. Она не выла, хотя очень хотелось — до хрипа, до надлома, до

все главы здесь Аня всегда была где-то рядом, ее незримое присутствие Света ощущала все время. Как-то она попыталась представить — а какая сейчас ее доченька? Ей уже почти девять лет. И Света вдруг с ужасом поняла, что не может вспомнить лицо своей дочери, а только глаза, взгляд, поворот головы, ощущение маленького тела у себя в объятиях, но не саму Аню, не тот единственный, неповторимый образ, который нельзя перепутать ни с чьим другим. И именно это испугало ее сильнее всего. «Я не помню свою дочь! — повторяла Света. — Я не помню свою дочь…» Светлана сидела тогда неподвижно, теребя пальцами Витину распашонку, и внутри нее медленно поднималась паника, холодная и липкая, и первой мыслью было пойти в свою квартиру, на Некрасова, достать фотографии, прикоснуться к прошлому хотя бы через бумагу, вернуть себе Аню зримо, по-настоящему, но за этой мыслью тут же вставал страх — страх Алексея, его вопросов, его взгляда, его категоричности, и Светлана отступала, снова убеждая себя, что еще