Евгения Юхно (Поволоцкая)

Есть вещи, которые кажутся мелочами, но именно они выдают человека с головой. Это не громкие жесты, не дорогие костюмы и не умение поддержать беседу о Бордо. Это то, как человек сидит. Особенно за столом. Там, где всё, казалось бы, просто: тарелка, приборы, разговор, но именно там тело говорит за нас громче, чем слова. И одно из самых частых вопросов, можно ли сидеть за столом скрестив ноги? Казалось бы, мелочь. А на деле – тончайший штрих, отделяющий внутреннюю культуру от привычки, а элегантность от случайности. Первое, что хочется сказать: фраза «если ноги не видны, можно как угодно» звучит заманчиво, но это ловушка. Ничего в нас не бывает «только для публики». Привычка, как известно, – вещь упрямая. Если человек дома сидит развалившись, закинув ногу на ногу и опираясь локтем на стол, то где гарантия, что в ресторане, на встрече или при приёме он внезапно станет воплощением безупречного этикета? Телу ведь не дают команду «сейчас – элегантно». Оно просто делает то, к чему привыкло. П

Жить с высокой чувствительностью — значит чувствовать мир иначе: сильнее, глубже, полнее. Такой человек замечает нюансы, которые ускользают от других: интонацию, взгляд, колебание голоса. Он улавливает малейшее изменение атмосферы и долго переживает то, что для окружающих кажется незначительным. Но вместе с этой тонкостью восприятия нередко возникает болезненный парадокс: человек предъявляет к себе чрезмерные требования, но при этом страдает от заниженной самооценки. Почему так происходит? И можно ли из этого круга выйти? Американский психолог Элейн Эйрон, исследовательница, которая первой ввела в научный обиход понятие «высокочувствительный человек», описывала характерную особенность таких людей — стремление доводить всё до совершенства. Эта черта часто формируется не из желания быть лучше всех, а из стремления избежать боли: критики, стыда, чувства вины. Если сделать всё идеально — никто не упрекнёт, никто не отвергнет. Но идеал недостижим. И чем выше планка, тем сильнее разочарован

Трёхлетний мальчик играет с острым шилом в отцовской мастерской. Через секунду — крик, кровь, паника. Через два года — полная слепота. Через двенадцать лет этот же мальчик создаст систему, которой будут пользоваться миллионы людей по всему миру в течение двухсот лет. Как боль превратилась в революцию? 1808 год, городок Кувре в тридцати километрах от Парижа. Семья шорника Симона-Рене Брайля живёт скромно, но достойно. Четверо детей, виноградники за окном, запах кожи и конской сбруи в мастерской. Младший, Луи, едва научился ходить — и уже торчит у отца под ногами, трогает инструменты, пытается понять, как это всё работает. Родители не замечают опасности. Мальчик слишком мал, чтобы причинить себе вред. Им кажется. Три года. Острое шило в детской руке. Попытка проколоть кусок кожи, как делает отец. Сильный нажим. Инструмент соскальзывает. Один глаз повреждён необратимо. Врачи разводят руками. Затем — инфекция. Воспаление переходит на второй глаз. К пяти годам Луи Брайль — полностью слепой