Евгений Закациоло

Арина перестала разговаривать в тот день, когда отца увезла скорая, а через три часа позвонили из больницы. Ей было девять. Мир, состоявший из папиных подбрасываний до потолка, совместного выпиливания лобзиком и вечерних чтений приключений Купера, внезапно замолчал. Остановился. И девочка ушла в эту тишину, как в неприступную крепость. Слова застряли где-то глубоко внутри, превратившись в тяжелый, неподъёмный камень за грудной костью. Мама, сраженная собственным горем, сначала уговаривала, потом сердилась, потом водила к специалистам. Те разводили руками: «Травма. Афазии нет, органы речи в порядке. Нужно время и правильный ключик». Но ключика не находилось. Спасением стала старая дача в глухой деревне под Костромой, куда Арина с мамой переехали на всё лето — «проветриться, сменить обстановку». Дом был отцовским наследством, полузаброшенным, с покосившимся крыльцом и буйным садом. И лесом. Прямо за огородом начинался густой, тёмный, бесконечный лес. Для горожанки-мамы он был источни

Сергей привёз бабу Шуру в четверг, на последней электричке. Она сидела в вагоне прямо — маленькая, в чёрном платке, с холщовой сумкой на коленях — и смотрела в тёмное окно с таким видом, как смотрят люди, которые всё уже видели и удивляться разучились. Сергей сидел напротив и молчал. Он не знал, правильно ли делает. Скорее всего — нет. Врач Инна Вадимовна, к которой они ходили последние четыре месяца, сказала бы — это регресс, Сергей Андреевич, это бегство от научного подхода в суеверия. Тёща Валентина Петровна уже сказала — ты с ума сошёл, привозить какую-то деревенскую старуху. Друг Лёха сказал — ну попробуй, хуже не будет. Хуже не будет. Сергей цеплялся за эти слова. Хуже было уже некуда. Аня перестала разговаривать в феврале. Не резко — постепенно, слово за словом, как убирают вещи из комнаты, пока комната не становится пустой. Сначала отвечала коротко, потом односложно, потом просто смотрела в ответ — не враждебно, не отстранённо, просто смотрела, как будто слова были на языке, к