Вера вытерла руки о фартук и вышла в сени.

Николай уже стоял на пороге, сбивая снег с валенок. Он был бригадиром в автопарке, каждую среду мотался в район за накладными, возвращался поздно, пахнущий соляркой и морозом. Всегда привозил детям — то пряники, то пару мотков шерсти ей, а однажды — отрез на платье, синий, в мелкий горошек, который Вера так и не решилась скроить, всё берегла.
— Живы? — буркнул он, проходя в горницу.
— Живы, — ответила Вера, вглядываясь в его спину. Что-то в нём было не так. Чутьё у неё было звериное, не раз выручало. Но тогда она отогнала тревогу.
Всё перевернулось в субботу. Стекольщица Зоя, баба языкастая на всю улицу, прибежала к ней в полдень, когда Николай ушёл в мастерскую. Вера как раз тесто ставила, руки в муке по локоть.
— Ты сиди, сиди, — затараторила Зоя, плюхаясь на лавку. — Я мимоходом, по-соседски. Ты Кольке своему веришь?
Вера замерла над миской.
— Чего ты мелешь?
— А то сама не знаешь? Вся улица гудит. У него в Заречье баба. И дитё. Девка уже бегает, года три, светленькая вся. Он их в город возит, понял? Магазины там, игрушки. Я своими ушами слышала, как Семёновна дочке своей рассказывала, а та в Заречье живёт, через два дома от той…
Вера не помнила, как вытолкала Зою. Не помнила, как домесила тесто, как поставила хлебы в печь. В голове стучало одно: «Заречье. Три года. Девка».
Николай вернулся под вечер, заснеженный, красный от мороза. Вера сидела за столом, сложив руки перед собой. Детей она отправила к соседке — Ленку и маленького Пашку, которому едва минуло три.
— Садись, — сказала она. Голос не дрогнул.
Николай хмыкнул, полез в карман за кисетом.
— Сядь, я сказала!
Он сел. Посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то, чего Вера раньше никогда не видела. Испуг? Нет. Осторожность.
— Кто в Заречье живёт, Коля?
Он не ответил. Только желваки заходили на скулах.
— Я тебя спрашиваю! — Вера встала, опёрлась руками о столешницу. — Кто она? Сколько ты туда мотаешься? Что ты из семьи тащишь? От детей отрываешь?
— Ты чего, сдурела? — он тоже встал, шагнул к ней, но она не отступила.
— Не смей ко мне приближаться! — её голос сорвался, и в этой ноте прорвалось всё, что копилось годами: и бессонные ночи, когда она одна поднимала детей, и вечная нужда, и страх, который она носила в себе, сама не зная чего. — Я всё знаю! Про девку! Про три года! Про город! Всё, Коля! Всё!
Он побелел. Сел обратно на лавку, уронил голову в руки.
— Вера… — начал глухо.
— Молчи! — она ударила кулаком по столу, и миска с мукой подскочила, облако белой пыли взметнулось в воздух. — Молчи! Ты детей моих на что променял? На чужую бабу? На чужую девку? Ты им что, отцовское тепло отдал? Моё? Всё туда потащил?
— Она одна осталась, — выдохнул он в ладони. — Муж бросил, когда беременная была. Я не знаю, как так вышло. Заморочка какая-то нашла.
— А я нарочно одна оставалась?! — закричала Вера. — Я, когда Ленка в больнице лежала, ты где был? В Заречье! Когда Пашка родился, ты где был? Тоже там, да? С этой своей…
Она не договорила. Схватила со стены кочергу — железную, тяжёлую — и швырнула в сторону. Кочерга с лязгом ударилась о печную заслонку, звон разлетелся по всей избе.
— Вера, сдурела?! — он вскочил.
— Пусти! — она вдруг обмякла, слёзы хлынули градом, она зарыдала, сползая по стене на пол. — За что? За что ты так со мной? Я ж тебе… всю себя… а ты…
Она плакала, сидя на полу, обхватив колени, раскачиваясь взад-вперёд. Николай стоял над ней, тяжело дышал, смотрел на свои руки, будто впервые их видел.
— Вера, — сказал он тихо. — Я не знаю, как так вышло. Танька эта… она сама пришла ко мне, понимаешь? На слёте познакомились, я её вёз потом, дождь был, разговорились. А там ребёнок, денег нет, она плачет. Я сначала просто помогал. А потом…
Она подняла на него глаза, опухшие, красные, но уже сухие. Помолчала минуту, переводя дыхание.
— Заткнись, — сказала она ровно, чужим голосом. — Просто заткнись. Я не хочу знать, как ты её жалел. Не хочу.
— Я запутался. Я…
— Запутался? — она встала, шатнулась, прислонилась к печи. — А мы с детьми? Мы для тебя кто? Правильные? Настоящие? А та — ошибка? Так, да?
Он молчал. Это молчание было хуже любых слов.
— Знаешь что, — Вера выпрямилась, вытерла лицо ладонью. — Собирайся. К ней иди. Раз ты такой правильный, такой заботливый. Иди, живи с ней. А я одна подниму. И без тебя подниму. Не впервой.
— Вера, ты чего, — он шагнул к ней, протянул руку.
— Не трогай! — отшатнулась она, как от огня. — Ты уже всё выбрал, Коля. Годами выбирал. Каждый вторник выбирал. Каждую среду. Каждый раз, когда нам с Ленкой новую шубу не на что было, а ты в город мотался. Выбрал. Так иди теперь.
Она вышла в сени, отворила дверь. Морозный пар ворвался в избу, заклубился белым.
— Вон.
Николай постоял, потоптался. Потом медленно, будто сквозь вату, надел полушубок, шапку. На пороге остановился, обернулся.
— Вера…
— Вон! — крикнула она так, что стёкла звякнули. — И чтоб я тебя здесь больше не видела!
Он ушёл. Вера закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, глядя в потолок. Потом пошла в горницу, села на кровать, обняла Пашкину подушку — она ещё хранила запах сына, тёплый, детский — и завыла. Не плакала, не рыдала, а выла по-звериному, глухо, страшно, вдавливая лицо в наволочку, чтобы никто не слышал.
---
Прошла неделя. Николай не появлялся. Детям Вера сказала, что папу послали на долгую вахту за реку, что он будет редко приезжать. Ленка, девочка смышлёная, в глаза матери не смотрела, только губы поджимала. А Пашка каждое утро подбегал к окну: «А папа? Папа сегодня придёт?» Вера отворачивалась, месила тесто, топила печь, ходила за водой — и каждый раз, когда скрипела калитка, сердце замирало.
Зоя забегала два раза, глаза горели, язык чесался. Но Вера так посмотрела на неё в первый же день, что та сбавила обороты, только вздыхала сочувственно и сыпала детям в карманы леденцы.
— Ты это, Вер, — сказала она под конец, уже в дверях. — Может, не всё потеряно? Мужики они такие… дурни. А ты баба видная, руки золотые. Опомнится ещё.
— Иди, Зоя, — ответила Вера. — Иди, не трави душу.
Она знала, что за её спиной уже судачат. «Бросил Колька Верку, ушёл к молодой. А она теперь одна с двумя, как перст». Сердце жгло, но Вера держалась. Не для кого-то — для себя. Чтобы не развалиться. Чтобы Ленка не видела материнских слёз.
---
...>>ОТКРЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ