АНГЕЛ С БЛОХАМИ ВМЕСТО КРЫЛЬЕВ: КОГО БОГ ПОСЛАЛ ИНТЕЛЛИГЕНТНОЙ УЧИТЕЛЬНИЦЕ

Елена Сергеевна молила Небо о родной душе. А получила грязное, смердящее недоразумение, которое за одну ночь превратило её идеальную квартиру в хлев...
В её двухкомнатной квартире на третьем этаже старого «сталинского» дома время текло не так, как у людей — оно здесь не бежало, а чинно шествовало под размеренный стук напольных часов. Ни суеты, ни громких звуков, ни — упаси Боже — грязи.
Паркетный пол сиял темным янтарным блеском, отражая корешки собраний сочинений Чехова и Лескова. На комоде, строго по центру, лежала вязаная крючком салфетка, а на ней — ничего. Пустота и чистота.
Елена Сергеевна, женщина пятидесяти восьми лет, с лицом благородным, но словно бы стертым ластиком времени, сидела в глубоком кресле. В руках — томик Исаака Сирина. За окном октябрь хлестал по стеклам холодными мокрыми тряпками, пытаясь пробиться в этот теплый, законсервированный мир.
Она отложила книгу и поправила очки. В груди, там, где у других людей бьется живое, горячее сердце, у неё саднила привычная, сухая тоска.
— Господи, — прошептала она, поднимая глаза к темному киоту в углу. — Ты же видишь… Пусто мне. Пошли мне душу живую. Родную душу. Не для суеты мирской прошу, а для утешения духовного.
Чтобы было с кем слово разделить, тишину послушать. Человека тонкого, понимающего…
Она прикрыла глаза, и воображение, послушное и робкое, нарисовало картину: вечер, лампа под зеленым абажуром, и напротив сидит… кто-то мудрый. Седой, интеллигентный. Они пьют чай с мелиссой и говорят о вечном. Без пошлости, без грязи, без этого ужасного современного сленга.
Часы пробили семь. Мечты мечтами, а за хлебом идти нужно.
Елена Сергеевна вздохнула, надела строгое серое пальто, повязала голову шерстяным платком и, взяв авоську, шагнула в негостеприимную тьму подъезда.
Улица встретила её злым ветром и чавкающей слякотью. Фонарь у магазина мигал, словно в агонии, выхватывая из темноты косые струи дождя и лужи, похожие на пролитую нефть.
Елена Сергеевна старательно обходила грязь, брезгливо поджимая губы. Ей казалось, что этот город специально хочет испачкать её сапоги.
Она уже выходила из булочной, прижимая к груди теплый «Бородинский», когда увидела Его.
Это было даже не животное. Это был сгусток мокрой, дрожащей материи. Пес сидел прямо у урны, сжавшись в комок. Грязная шерсть висела сосульками, одно ухо нелепо торчало вверх, другое висело тряпочкой. Он не скулил. Он просто дрожал — крупно, всем телом, выбивая зубами дробь, которую, казалось, было слышно сквозь шум дождя.
Елена Сергеевна ускорила шаг. «Не смотреть. Жалко, конечно, но всех не обогреешь. У меня паркет. У меня аллергия… наверное. Это антисанитария».
Она прошла мимо. Спина её напряглась, ожидая укора. Но пес молчал.
Она сделала десять шагов. Двадцать.
«Пошли мне душу живую…» — вдруг прозвучал в голове её собственный голос, которым она молилась полчаса назад.
Елена Сергеевна остановилась как вкопанная.
— Да нет же, Господи! — возмутилась она вслух, глядя в черное небо. — Я же не об этом просила! Я друга просила, а не… это!
Совесть, старая и въедливая привычка интеллигентного человека, больно кольнула под ребро. Нельзя просить о милости и проходить мимо чужой беды. Это фарисейство.
Она сжала зубы так, что скрипнула эмаль. Развернулась. Подошла к урне.
Пес поднял на неё глаза. В свете фонаря они блеснули двумя мокрыми пуговицами — без надежды, только с тупым ожиданием удара.
— Ну, чего сидишь? — строго, учительским тоном спросила она. — Замерз?
Пес осторожно стукнул хвостом по мокрому асфальту. Шлеп.
— Иди… сюда. Горе ты луковое. Только на ночь! — пригрозила она пальцем в вязаной перчатке.
— Погреешься, высохнешь — и завтра же вон.
Пес не поверил. Он заковылял за ней, припадая на заднюю лапу, держась на почтительном расстоянии, словно понимал: он — грязь, она — чистота.
Катастрофа началась сразу, как только переступили порог.
Запах.
Её квартира, её храм лаванды и мелиссы, мгновенно наполнилась густым, тяжелым духом мокрой псины, уличной гнили и чем-то кислым. Елену Сергеевну замутило.
— Стоять! — крикнула она, но было поздно.
Пес, ошалев от тепла и света, рванул вперед.
Цок-цок-цок — простучали когти по драгоценному паркету.
— Куда?! На ковер нельзя!
Он не понимал. Он был счастлив. Он встряхнулся всем телом, как делают собаки после купания. Веер грязных, мутных брызг разлетелся по прихожей. Черные капли легли на бежевые обои, на зеркало, на подол её идеального пальто.
Елена Сергеевна застыла, прижав руки к щекам. У неё похолодело в животе. Это был не просто беспорядок. Это было осквернение.
Пес, увидев её застывшую фигуру, решил проявить благодарность.
Он подошел и ткнулся мокрым, измазанным в земле носом в её тапочки. Те самые, "гостевые", бархатные, с вышивкой.
— Отойди! — взвизгнула она, отпрыгивая.
Пес испуганно присел, поджал хвост и… чихнул. Из носа вылетела слизь прямо на ворс коврика.
Весь вечер превратился в ад.
Елена Сергеевна, надев резиновые перчатки, как хирург перед операцией, с отвращением мыла собаку в ванной. Вода текла черная, как деготь. Пес дрожал, смаргивал мыльную пену и смотрел на неё виновато, но стоило ей отвернуться — попытался грызть мочалку.
— Шарик. Будешь Шариком, — буркнула она, заворачивая его в старую, предназначенную на выброс простыню. — Потому что ты простой, как три копейки, и такой же бесполезный.
Ночью она не спала.
Шарика заперли на кухне, постелив ему тряпку у батареи. Но квартира, лишившаяся девственности тишины, жила новой, пугающей жизнью.
Из кухни доносилось тяжелое, сиплое дыхание, цоканье когтей и иногда — чавканье. Казалось, там поселилось чудовище.
Елена Сергеевна лежала в темноте, глядя в потолок, и горькие слезы обиды катились по вискам в подушку.
— За что? — спрашивала она беззвучно. — Я ведь молилась, я постилась, я старалась жить чисто... Зачем Ты наказал меня этой грязью? Неужели я не заслужила хотя бы покоя?
Она решила твердо: утром, как только рассветет, она выведет его на улицу. Даст колбасы в дорогу — и всё. Хватит с неё "милосердия".
Она не святая. Она просто пожилая женщина, которая хочет пить свой чай в тишине, без запаха псины.
Она еще не знала, что рассвет принесет ей не облегчение, а огненный жар, от которого будут плавиться мысли и кости.
Елена Сергеевна попыталась открыть глаза, но веки налились свинцом. Голова была чугунной, неподъемной, а внутри черепа кто-то медленно проворачивал раскаленный штопор. Грипп, беспощадный и стремительный, свалил её с ног за пару часов.
Она попробовала сесть. Комната качнулась, как палуба тонущего корабля. Идеальный паркет уплыл куда-то вбок, а корешки книг на полках слились в пестрое, тошнотворное пятно.
— Воды... — прошептала она, но язык, сухой и шершавый, прилип к небу.
Тишина. В квартире стояла та самая стерильная, музейная тишина, которой она так гордилась еще вчера. Но теперь эта тишина была не благом, а саваном. Телефон молчал.
«Надо позвонить Вере Павловне...» — мелькнула вялая мысль. Вера Павловна, её коллега по библиотеке, с которой они часами обсуждали Достоевского. Или отцу Николаю...
Но рука бессильно сползла с одеяла. Елена Сергеевна с ужасом поняла: она не встанет. Сил не было даже дотянуться до тумбочки, где лежал мобильный.
Озноб бил её мелкой дрожью. Зубы выбивали чечетку. Ей казалось, что она лежит не на ортопедическом матрасе, а в ледяном сугробе.
Одиночество, о котором она читала столько возвышенных стихов, вдруг обернулось своей настоящей, звериной мордой — это была не красивая грусть у окна, а беспомощность.
Стакан воды некому подать. Смерть в пустой квартире, среди накрахмаленных салфеток.
Вдруг сквозь шум крови в ушах она услышала звук.
Скрип.
Дверь в кухню, которую она вчера плотно закрыла (или ей так казалось), жалобно пискнула.
Потом — цок-цок-цок. Неуверенно, с паузами.
Тяжелое сопение.
Елена Сергеевна сжалась. Шарик. Она забыла про него. Сейчас он придет сюда, в её святая святых, грязный, нечесаный, и начнет крушить. Грызть ножки антикварного кресла. Рвать обои. А она даже крикнуть не сможет.
— Нельзя... — выдохнула она, но получился лишь хрип.
Цоканье приблизилось к дивану.
Над ней нависла тень.
Елена зажмурилась, ожидая удара лапой, прыжка, слюней на лице — чего угодно, что делает эта «беспородная нечисть».
Но ничего не произошло.
Кровать прогнулась под тяжестью. Кто-то осторожно, стараясь не задеть её, забрался в ноги.
Елена дернулась от страха, но тут же замерла.
На её ледяные, сведенные судорогой ступни опустилось что-то тяжелое, горячее и живое. Огромная, лохматая грелка.
Шарик не лез лизаться. Он не скулил и не просил еды. Он свернулся калачом прямо поверх дорогого шерстяного пледа, положив свою большую костистую голову ей на голени.
И от этого грубого, животного тепла, пробивающегося сквозь ткань, озноб вдруг начал отступать.
Елена Сергеевна лежала и боялась дышать. Ей следовало бы сбросить наглеца. Это негигиенично! Это бактерии! Но тепло волнами поднималось от ног выше, к сердцу, и этот живой ритм чужого дыхания — вдох-выдох, вдох-выдох — успокаивал мечущийся в лихорадке рассудок.
Она приоткрыла один глаз.
Шарик не спал. Он лежал, положив морду на лапы, и смотрел на неё. Не отрываясь.
В его глазах, коричневых, с золотистой искоркой, не было ни глупости, ни животной пустоты. В них стояла такая вселенская, такая древняя тоска и одновременно — такая преданность, какой она не видела ни у одного человека.
«Я просила родную душу... — вдруг ударило её. — Я просила того, кто будет рядом в тишине. Кто не предаст».
Она смотрела на его вислоухое, смешное ухо, на колтуны на боку, которые она побрезговала вычесть. Этот пес знал её ровно сутки.
Она назвала его бесполезным. Она хотела выгнать его на мороз. А он пришел греть её, когда она стала никому не нужна.
Бог не ошибся адресом. Бог просто обладает чувством юмора. Или наоборот — суровой педагогикой. Ты хотела ангела? Вот тебе ангел. Только крылья у него в репьях, а вместо нимба — блохи. Люби такого, Елена Сергеевна. Чистенького-то и дурак полюбит. А ты попробуй вместить в свое сердце вот это, смердящее и храпящее.
— Шарик... — позвала она тихо.
Пес дрогнул ушами. Чуть приподнял голову, вопросительно склонив её набок.
Елена Сергеевна, преодолевая свинцовую тяжесть, извлекла руку из-под одеяла. Её тонкие, "пианистические" пальцы коснулись жесткой, проволочной шерсти на холке.
Это было неприятно тактильно. Жестко. Пыльно. Но это было настоящее.
— Прости меня, дуру, — прошептала она, и горячая, соленая слеза скатилась по виску в ухо. — Ты не бесполезный. Ты... Ты хороший.
Пес вздохнул — глубоко, по-человечески, с каким-то всхлипом — и осторожно, самым кончиком шершавого языка, лизнул её свисающую руку.
Елена Сергеевна уснула впервые за сутки. Ей снилось нечто странное: будто она сидит за столом с Исааком Сириным, пьет чай, а святой улыбается и кидает под стол кусочки сахара, где, весело помахивая хвостом, хрустит ими лохматый, грязный Шарик.
Она выздоровела через неделю.
Если бы кто-то из знакомых зашел сейчас в квартиру Елены Сергеевны, он бы решил, что библиотекаря ограбили. Или что она сошла с ума.
На паркете в прихожей, прямо у двери, лежал старый, вытертый ватник — место Шарика. Идеальная геометрия порядка была нарушена: у кресла валялся резиновый мячик, на ножке стола виднелись следы зубов (Шарик пробовал "ампир" на вкус, но ему не понравилось), а на бархатной обивке дивана предательски блестела серая шерсть.
Раньше Елена умерла бы от разрыва сердца при виде такого.
Сейчас она сидела в кресле, укутавшись в шаль. На коленях лежал раскрытый Лесков.
А в ногах, развалившись на спине и задрав лапы к потолку в позе полного, бесстыдного доверия, храпел Шарик.
Теперь в квартире пахло не только лавандой. Пахло жизнью.
Псиной, улицей, мокрой шерстью — но Елена Сергеевна больше не чувствовала этот запах "вонью". Это был запах присутствия. Запах того, что ты не один.
Она отложила книгу, посмотрела на спящего пса и улыбнулась — не той вежливой, "библиотечной" улыбкой, а теплой, домашней, морщинистой.
— Ну что, друг мой сердечный, — сказала она тихо. — Вставай. Пора гулять. А то, не ровен час, снова тапки сгрызешь.
Она наклонилась и потрепала его за ухо.
В углу, под иконами, теплилась лампада. И лик Спасителя смотрел на них уже не строго, а словно бы с одобрительным прищуром.
Будто говорил: «Ну вот. А ты говорила — ошибка».
Чтобы научиться любить небо, нужно сначала научиться любить простую, грязную земную тварь. И иногда "высокий духовный друг", о котором мы плачем ночами, приходит к нам не с томиком стихов, а с костью в зубах. Главное — успеть открыть ему дверь, пока он не ушел к другой страждущей душе.
Автор рассказа: Сергий Вестник