Узкий проход Дуль-Дуль-ат-лагат протягивается не больше сажен 200—250. Затем высоты отодвигаются вглубь, река снова разливается на необъятное пространство и общий колорит местности не меняет своего пустынного характера почти до самой Питнякской луки, или Питнякского оазиса. Справа бесконечной вереницей снова потянулись бугры с зеленой бахромкой у подошвы. В лощине между буграми промелькнуло большое киргизское кочевье, кибиток двадцать, подобно ульям поставленные рядами на голом песке.

Это урочище Нукус. Слева плоский пологий берег замыкается в глубине довольно высоким глинистым кряжем или отдельными возвышенностями, из которых одна, известная под именем Сады-Вар, вырисовывалась на горизонте в виде высокой обрывистой горы. Здесь безжизненные пески сменялись тугайными порослями и даже культурными площадками, мелькали открытые пасти арыков, которыми орошаются культурные полосы.

Среднеазиатский арык — это целое грандиозное сооружение, требующее такого громадного труда, беспрерывных забот и хлопот, которые могли создаться и окрепнуть только на почве безличного рабства. Мы видели, как сотни людей целыми днями не покладая рук работали лопатами в вязкой грязи, отбывая натуральную повинность по очистке и весеннему ремонту арыков. Чтобы арык снабжал земледельца водою и не затоплял посевы, недостаточно прорыть канаву и пропустить воду, необходимо у начала, или, как здесь говорят, у головы, обнести арык валами, которые иногда доходят до несколько сажен в вышину и протягиваются на много верст в длину.

Иначе в весенние разливы бешеная река, как ураган, нагрянет на беззащитного поселянина, и от его трудов не останется даже воспоминания. Только перед вечером мы приблизились к развалинам старого хивинского города Сады-Вар, находящегося в 20 верстах от Дуль-Дуля. Почему заброшен этот город, нам не удалось узнать. Сам ли он разрушился без поддержки или уничтожен русским оружием во время войны, неизвестно. Мы видели целую массу построек: стен, башен, минаретов, от которых остались одни жалкие развалины. Что это был некогда город, а не селение, свидетельствовали теснота и скученность построек, свойственная только хивинским городам. Тем более было странно видеть покинутый город почти рядом с новым селением того же имени Сады-Вар, которое раскинулось на плоском высоком берегу и тонуло в густой зелени садов, виноградников и культурных посевов.

Здесь мы впервые ознакомились с оригинальным типом хивинских жилых построек, которые являются господствующими среди всего оседлого туземного населения. Дом или сакля оседлого туземца представляет нечто совершенно особенное, своеобразное, совершенно не похожее на те жилые постройки, с которыми приходится встречаться при путешествии по Туркестану. Вместо приземистых тесных скученных построек сартовских селений, с кривыми грязными узкими улицами, здесь вы встречаете целые замки, обнесенные высокими стенами, разбросанные без всякого плана, иногда на несколько десятков верст, среди густой зелени садов и обширных плантаций, засеянных хлопком, кунжутом, джугарой, рисом и пр. и пр.

Складываются подобные постройки из глины, по одному общему плану, тем обширнее, главным образом, тем выше, чем зажиточнее владелец: чем выше «дивалы», или «дуваны», — стены сакли, тем больше шику, тем богаче хозяин. Иногда «дуваны» доходят до двух саженей в вышину и аршина полтора в толщину. Широкие у основания четырехугольные постройки обыкновенно кверху суживаются, отчего принимают вид крепости или средневекового замка, несомненно, созданных теми же историческими причинами, какие создали средневековой замок и необходимость искать защиты за высокими его стенами. Обыкновенно в средине лицевой стены ставятся у зажиточных широкие тесовые ворота; у бедняков — широкая одностворчатая калитка, но всегда с прочным надежным запором.

По обеим сторонам ворот возводятся две высокие круглые глиняные колонны, непосредственно примыкающие к стенам и постепенно суживающиеся кверху. Колонны заканчиваются тупыми концами, очень оригинально выступающими среди зубчатых окраин стен. Такими же круглыми колоннами смыкаются стены по углам; таким образом, всех колонн в постройке не больше шести. Внутренняя обстановка такого замка чаще всего далеко не соответствует его внешнему довольно грандиозному виду. За высокими «дуванами» царит грязь и крайняя нечистоплотность. Жилые помещения сарта, узбека, кара-калпака, оседлого киргиза редко отделены от скотского загона. Состоятельный туземец разделяет свой двор на отделения.

В одном отделении лепятся к стенам жилые постройки с плоскими крышами, амбары для склада зерна, топлива, чаще всего приготовленного из скотского помета; в другом исключительно помещается скот и запасы корма для него. Таким образом гарантировал беззащитный земледелец свою личную безопасность и своего имущества от хищнических набегов соседей и страшных хищных зверей. Обращаясь к истории Хивинского ханства, весьма темной и смутной, мы видим, что Хивинский оазис, в пределах 300 кв. верст по дельте Амударьи, с древнейших времен считался плодороднейшим оазисом, центром для всего кочующего населения степи, где кочевник запасался всем необходимым для своего существования и сбывал продукты своего труда.

Много веков этот плодороднейший оазис был ареной смут, насилия, бесправия и лакомой приманкой для бродячих народных волн, начиная от арабов, хищнических татарских орд под начальством Тамерлана, которые разрушали и уничтожали все, что с великим трудом и усилиями создавали предшественники, и кончая современными обитателями страны: узбеками, киргизами, туркменами, кара-калпаками и пр., составляющими контингент современного населения. Личная безопасность оседлого туземца — земледельца так мало гарантировалась правительством, что ему самому приходилось измышлять средства защиты.

Конечно, высокие «дуваны» не спасали земледельца от разрушительного нашествия татарских орд, но от хищнических набегов мятежных соседей, кочевников, служили единственной защитой и спасением. Узбек настолько напуган всевозможными насилиями над его личностью и имуществом, что ни за что не отопрет своих широких ворот неизвестному посетителю ночью, даже и в настоящее время. Бывали случаи, что запоздалые охотники, застигнутые ночью в зимнюю стужу под открытым небом, пытались проникнуть под крышу узбекской сакли, но всегда безуспешно. Ни стук в прочные ворота, ни крики, даже угрозы, ничто не пробуждало осторожного узбека: он остается глух и нем к просьбам неизвестных запоздалых посетителей…

Против селения Сады-Вар правый берег возвышенный, обставлен увалообразными песчаными буграми. В лощине, среди бугров виднелись развалины глиняной постройки, как оказалось — остатки крепости Мешеклы. Жалкие руины являются единственными свидетелями человеческого пребывания если не в настоящее время, то в давно прошедшие времена, среди совершенно беззащитных песков правого берега. Как мы ни спешили, но добраться до Питнякского оазиса в этот день не успели. Ночь нас застала верстах в десяти или пятнадцати от входа в Питнякскую луку.

Мы пристали на ночлег к левому берегу, который, возвышаясь аршина на полтора над рекой, в глубине загромождался довольно высокими плоскими буграми. Вдоль берега, сваленная в кучи, лежала мелкая сероватая озерная соль. От берега, извиваясь, бежала широкая колесная дорога и пропадала в глубине за буграми. Пухлый солончак, прикрытый кое-где полынью и каким-то колючим кустарником, глухо хрустел под ногами, когда, сойдя с каюка, мы пошли по берегу. Вокруг ни души, ни малейших признаков оседлого пребывания человека. Верстах в десяти небольшие соленые озера. Из этих-то озер и добывается соль, очевидно, заготовленная для сплава вверх или вниз по реке. Озерная хивинская соль хорошего качества и идет на потребление всего туземного населения.

На следующий день, т. е. на шестые сутки нашего плавания, еще далеко до восхода солнца, едва заалел восток, мы снова неслись среди мутной Дарьи. Слева несколько верст тянулся низменный берег, но дикий, безлюдный, почти совершенно лишенный растительности. В противоположность левому, правый берег высоко приподнят над рекой; он обрывистый, скалистый, изрыт утесами, разбитыми на отдельности. В глинистых обнажениях выступают твердые породы песчаников. Дарья широка.

Среди мутных вод ее выдвигаются два больших острова, отделенные от берегов небольшими протоками; один ближе к левому берегу, известный под именем Биш-Агач, а другой к правому — Яны-Тугай. Густо заросшие древесной растительностью, эти два острова представляют единственное отрадное пятно на всем побережье. Из недр тугая время от времени долетала мелодичная трель соловья и замирала в неподвижном утреннем воздухе. Над тугаем царили хищники, преимущественно грифы.

Чем дальше мы подвигались вперед, темь река становилась все уже. Левый берег постепенно начал тоже повышаться. Громадные увалообразные возвышенности, обнаженные, безжизненные, загромождали все побережье и круто обрывались к реке. Правый берег также высокий, скалистый, с массивными пластами известняка… Несколько человек туземцев извлекали известь и тут же на берегу гасили ее. Бесчисленное множество птиц заселяет обрывистые склоны и гнездится по скалам. Здесь мы в первый раз видели гагару… Не доезжая верст пятнадцати до хивинского города Питняка,

Дарья круто сворачивает на юго-запад и образует самый большой на всем своем протяжении изгиб, известный под именем Питнякской луки. У входа в изгиб река снова собирает все свои воды в один проток. Ширина ее не больше ста сажен. Это одно из красивых и живописных мест Амударьи. Река здесь глубока и течение быстрое, берега скалистые. Питнякская лука носит у туземцев весьма характерное название Тюя-Муюн — Верблюжья Шея. Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что более подходящее название трудно придумать. Тюя-Муюн также считается опасным местом для плавания, так как даже пароход едва справляется с сильным течением реки. Здесь телеграф с левого берега переброшен на правый и идет по правому берегу до самого Петроалександровска. С этим местом у узбеков также связана одна интересная легенда туземцев.

Некогда жила в хивинском городе Куня-Ургенче замечательная красавица. Звали красавицу Брава-Хан. В нее влюбился молодой хан Султан-Суи-Мурза. Он просил свою возлюбленную сделаться его женой, но красавица любила другого и отказалась идти в гарем хана. Султан-Суи-Мурза страшно рассердился, созвал народ и приказал рыть глубокую широкую канаву, а реку запрудить. В один прекрасный день Куня-Ургенч и все ближайшие селения остались без воды. Народ поднял ропот, обвиняя Брава-Хан в жестокости.

Несчастной красавице ничего не оставалось, как согласиться на предложение хана. Она приказала изготовить сорок кобылиц с сорока жеребятами, села на одну из них и поехала к хану. Долго ли, коротко ли ехала Брава-Хан, но только на каждой остановке она оставляла усталую кобылицу с жеребенком, садилась на свежую и ехала дальше. Приехала к хану Султану-Суи-Мурза и говорит: «Хорошо, я согласна быть твоей женой, но прежде пусти воду!» Хан обрадовался, велел снести запруду, а коварная красавица села на кобылицу и прискакала обратно в Куня-Ургенч вместе с первой струей Дарьи.

При въезде в узкое место Тюя-Муюн каюкчи снова подняли тревогу. Из опасения натолкнуться на скалу, мы держались средины реки, что представляло немало труда и хлопот. Дарья, как дикий зверь, билась о высокие берега, устремляя свое течение то в одну сторону, то в другую. Здесь мы были очевидцами интересного зрелища, кажется, у нас в России уж отошедшего в область преданий. Из Питняка вверх по реке тянули бичевой караван из трех каюков, нагруженных азиатским сырьем, преимущественно хлопком. Тянули человек тридцать туземцев по вершине бугра, на высоте по крайней мере сажен 20—30 над уровнем Дарьи, где тихо колыхались каюки. Кто помнит нашего русского волжского бурлака, тот, наверное, не нашел бы ни малейшего сходства с амударьинским бурлаком-туземцем.

У нас бурлачество было чуть не последним делом и привлекало главным образом самую последнюю голытьбу, которой деваться некуда. Амударьинский бурлак в большинстве случаев является артельным владельцем каюка. Здесь вы не услышите ни заунывной бурлацкой песни, ни жалоб, ни стонов. Вереницей человек в двадцать, тридцать, если тянут не один каюк, а целый караван, т. е. два-три каюка, с какой-то рабской покорностью, молча, без стонов, без жалоб, с поникшими головами, тянут они свою лямку, точно исполняют какой-то долг, завещанный от Бога.

Зато здесь вы уж не увидите ни распухшей физиономии пропойцы, не услышите отборной русской брани. Бурлачат здесь люди вполне порядочные, принадлежащие иногда к исправным зажиточным семьям. Трудно передать тот каторжный труд, с которым сопряжено бурлачество на Амударье! Безобразные условия реки иногда требуют нечеловеческих усилий от этого труженика. С тяжелой лямкой на плечах ему приходится то карабкаться в гору, то по пояс погружаться в воду или в вязкий ил, то продираться сквозь цепкий колючий кустарник баялыш тугайных зарослей.

Между тем в летнее время, когда разливами буйной реки плохие вообще караванные дороги или окончательно бывают испорчены, или затоплены водой, Амударья является единственным путем для доставки всех жизненных продуктов, а также вывоза избытков местного производства. До настоящего времени не предпринято решительно ничего для улучшения положения туземного бурлака, для облегчения этих несчастных тружеников, которые на несколько сот верст тянут каюки на своих плечах за каких-нибудь 8—9 р. в месяц. Миновав теснину, Дарья, как бешеная, снова расплескивается на несколько верст в ширину. Питнякская лука представляется в виде широкого озера, обрамленного пологими берегами.

Справа раскаленная барханная степь, с одиноко торчащими кустами саксаула, гребенщика и бесчисленного множества немых обитателей — ящериц, навевала тоску своим однообразным видом; слева, точно могилы, выступали голые песчаные увалы, а за ними, вдали, зеленели тенистые сады и сочная молодая зелень посевов. Мы въезжали в плодородный, культурный Хивинский оазис, как известно, много веков тому назад носивший историческое название Ховарезма. Обитателями Ховарезма в IX веке история застает арабов, следы высокой культуры которых до настоящего времени сохранились кое-где в Хиве. Арабские писатели от IX до XIV века оставили весьма ценные данные о состоянии оазиса в их время. Под именем Ховарезма нынешний Хивинский оазис известен был римским, греческим и даже китайским писателям.

Вообще, судя по тем скудным данным, которыми обладает история Хивинского ханства, можно заключить, что этот плодородный оазис много веков переходит из рук в руки от одних победителей к другим. Одним из самых древних городов Хивы считается Питняк, о котором упоминают древние писатели V века. В настоящее время Питняк — бойкий торговый город, центр Питнякского оазиса, окруженного безводными песками, потому ничем не отличается от других хивинских городов, общую характеристику которых мы приведем ниже. От Питнякского оазиса, при помощи искусственных канав, река начинает разбираться на орошение.

Высокие траншеи, ограждающие головы арабов [Арыков. — rus_turk.], то и дело бороздили левый берег. Самого города Питняка мы не видели. Он находится верстах в трех или пяти от Амударьи. По берегу кое-где виднелись незатейливые шалаши рыбаков-туземцев. С бесстрастным полусонным видом рыбаки удили рыбу. «Балык бар? (Рыба есть?)» — спросил один из наших каюкчей. Рыбак вздрогнул, обвел мутным взглядом наш каюк и дернул удочку. «Ек! (Нет!)» — ответил он и снова погрузился в приятную дрему.

Вдали обрисовался остров, поразивший нас своей изобильной растительностью. Густая чаща высоких тенистых деревьев напоминала нам нашу европейскую рощу. Оказалось, остров обсажен вокруг тополями, несомненно, рукой человека и производит издали очень приятное впечатление густою зеленью высокоствольных старых деревьев. По словам нашего дарги, остров называется Айран-Бова, и, несомненно, почитается туземцами как священное место. В Питнякском оазисе также существуют соляные озера. Добиваемая соль хорошего качества и исключительно идет на потребление Хивы в Бухары.

От Питняка оба берега Амударьи отлого-обрывистые, растительности очень мало. Кое-где обрывками мелькали древесные поросли. Мутно-желтые воды Дарьи кажутся еще мутнее от массы хворосту, прутьев, трав, очень часто смытых с берега вместе с старыми большими деревьями. Эти живые утопленники, нередко в полном цвету, плывут по течению целые десятки верст, то всплывая на поверхность, то исчезая под водой, точно борются с коварными стремлениями реки поглотить их в своих недрах. Всю эту муть Дарья прибивает к берегу и отбрасывает по отложинам, заботливый туземец-поселянин весь этот растительный мусор тщательно просушивает и под именем «курак» употребляет на топливо.

Вдали на левом берегу виднелись селения Питнякского оазиса, высокие «дуваны» саклей, окруженных садами. По берегу, закрытому довольно скудным кустарником и «буян»-травою, бродили стада баранты, коров; среди песков одиноко выступали верблюды. Река широка и изрезана выступами, которые, в виде высоких мысов, глубоко врезывались в воду то справа, то слева; узкая полоса тугая изредка оторачивала мысы у подошвы. На правом берегу промелькнула небольшая крепость Куртле-Калы, окруженная зеленью древесной растительности. Обогнув Питнякскую луку, мы свернули в левый проток. Оказалось — это не естественный рукав Амударьи, а искусственная канава, известная у хивинцев под именем Палаван-арыка, которым орошается и снабжается водой Хивинский оазис с главным городом ханства Хивой.

Палаван-арык — это целая река, сажени в три или четыре шириной, с высокими крутыми берегами, которые, возвышаясь футов на сорок или пятьдесят над уровнем реки, ничем не отличаются от естественных бугров, обычных спутников Дарьи. По Палаван-арыку свободно хотят каюки до самой Хивы, и этот путь считается чуть ли не единственным удобным путем для сообщения с Хивой. Трудно представить себе, сколько потребовалось труда для такого грандиозного сооружения и требуется в настоящее время для поддержания и защиты от натисков своевольной реки!.. На голом глинистом скате левого берега, у входа из Дарьи в арык торчала кибитка и какая-то глиняная постройка. Это так называемая хивинская таможня. Толпа туземцев, в национальных ярких костюмах, грозно требовала причалить к берегу, хотя наш дарга и без требований направил каюк в арык.

Так как товар армянина отправлялся в хивинский город Ходжейли, то необходимо было заштемпелевать его печатью. Еще далеко до Палаван-арыка армянин наш начал выражать видимое волнение и неоднократно обращался к нам с просьбой оказать содействие в том, чтобы на таможне не слишком долго задерживать каюк. Так как это было и нашим искренним желанием, то мы охотно отозвались на его просьбу, хотя впоследствии только сообразили, что желание армянина как можно скорее развязаться с таможней было небескорыстно. Что скрывалось в тюках и ящиках, никому не было известно, а во-вторых, за каждую наложенную печать таможня взимала плату; прямым интересом армянина было стремиться, чтобы печатей хивинских было наложено как можно меньше.

Самая процедура накладывания печати достойна описания! Началось дело с длинных, бесконечных разговоров, в которых участвовало все живое население, кроме нас. Больше всех горячился армянин, беспрестанно выкрикивая слово «капитан» и кивая в нашу сторону. Когда азартная торговля затянулась на целый час, мы полюбопытствовали узнать: чего же, собственно, дожидает хивинский таможенный чиновник? Армянин предупредительно объяснил нам, что щипцы еще не разогрелись. В недоумении мы прождали еще с полчаса. Солнце жгло невыносимо. Сидеть под открытым небом было нестерпимо жарко. Мы стали настойчиво требовать, чтобы каюк не задерживали. Явился чиновник и довольно робко обвел глазами товары. Он отличался от остальных туземцев более нарядным халатом и шашкой, которая неуклюже оттопыривалась из-под халата. По его робкому и испуганному виду было ясно, что армянин умел-таки достаточно его настращать высоким положением русских путешественников.

Явились наконец и «щипцы», длинные, неуклюжие, с плоскими раскаленными концами, единственное назначение которых заключалось в том, чтобы растопить сюргуч. На растопленный таким архивным способом сюргуч чиновник торжественно накладывал печать. Но щипцы скоро остыли. Ожидать же второго нагревания мы не согласились и, к великому удовольствию армянина, уехали с товаром не заштемпелеванным, потеряв здорово живешь целых три часа; и это был особенно счастливый случай. Обыкновенно каюки с товаром простаивают по целым дням в ожидании хивинского чиновника. По Палаван-арыку наш каюк частью тянули бичевой, частью на шестах. Эта громадная оросительная канава тянется верст сорок-пятьдесят вглубь Хивинского оазиса и, несмотря на сухость воздуха и почти тропическую жару, никогда не пересыхает.

Благодаря разливам Дарьи, мы благополучно вошли снова в реку. Она здесь беспредельно широка, местами очень мелка. Масса мелей, высоких островов рассеяно по ее широкому руслу. Левый берег обставлен высокими буграми, то глинистыми обрывистыми к реке, то песчаными с пологими скатами, и имеет какой-то взъерошенный, растрепанный вид. За буграми вдали мелькали селения хивинские: Яны-Базар, Ахтум, Хазарес, но так далеко от берега, что мы едва различали высокие туземные постройки среди густой зелени садов. На левом, культурном берегу снова то и дело мелькали открытые пасти арыков. Правый по-прежнему пустынный и совершенно необитаемый. Здесь промелькнула еще одна крепость, Ак-Камыш, и с нею исчезли всякие признаки человеческого пребывания до самого Петроалександровска.

У выхода из Палаван-арыка, в нескольких верстах от Петроалександровска на плоской возвышенности левого берега виднеются два насыпных бугра, в расстоянии полверсты друг от друга. Не посвященный в исторические тайны страны путешественник свободно проехал бы их незамеченными. Бугры как бугры! Один большой, другой вдвое поменьше. Оказывается, по словам туземцев, во время нашествия на Хиву Чингиз-хана, он приказал каждому из своих воинов бросить по горсти земли на этом месте. Войско его было так велико, что образовался первый большой бугор. На обратном пути он велел сделать то же, но бугор вышел вдвое меньше. Так велики были его потери в Хиве!..

В Петроалександровск мы приехали 29 мая вечером. Он был разукрашен флагами и разноцветными фонарями для предстоящей иллюминации. Город праздновал 25-ти-летний юбилей взятия Хивы и своего основания.

Примечание
Публикуется по книге А. Россикова. "Среди пустыни по великой среднеазиатской реке Аму-Дарье. (Из путешествия летом 1898 г. в Русский Туркестан.). Научное обозрение. 1899. № 10, 11, 12.