Муса Джалиль ЧУЛОЧКИ Их расстреляли на рассвете Когда еще белела мгла, Там были женщины и дети И эта девочка была. Сперва велели им раздеться, Затем к обрыву стать спиной, И вдруг раздался голос детский Наивный, чистый и живой: -Чулочки тоже снять мне, дядя? Не упрекая, не браня, Смотрели прямо в душу глядя Трехлетней девочки глаза. «Чулочки тоже..?» И смятеньем эсесовец объят. Рука сама собой в волнении Вдруг опускает автомат. И снова скован взглядом детским, И кажется, что в землю врос. «Глаза, как у моей Утины» — В смятеньи смутном произнес, Овеянный невольной дрожью. Нет! Он убить ее не сможет, Но дал он очередь спеша… Упала девочка в чулочках. Снять не успела, не смогла. Солдат, солдат, а если б дочка Твоя вот здесь бы так легла, И это маленькое сердце Пробито пулею твоей. Ты человек не просто немец, Ты страшный зверь среди людей. Шагал эсесовец упрямо, Шагал, не подымая глаз. Впервые может эта дума В сознании отравленном зажглась, И снова взгляд светился детский, И снова слышится опять, И не забудется навеки «ЧУЛОЧКИ, ДЯДЯ, ТОЖЕ СНЯТЬ?»

Муса Джалиль ВАРВАРСТВО Они с детьми погнали матерей И яму рыть заставили, а сами Они стояли, кучка дикарей, И хриплыми смеялись голосами. У края бездны выстроили в ряд Бессильных женщин, худеньких ребят. Пришел хмельной майор и медными глазами Окинул обреченных… Мутный дождь Гудел в листве соседних рощ И на полях, одетых мглою, И тучи опустились над землею, Друг друга с бешенством гоня… Нет, этого я не забуду дня, Я не забуду никогда, вовеки! Я видел: плакали, как дети, реки, И в ярости рыдала мать-земля. Своими видел я глазами, Как солнце скорбное, омытое слезами, Сквозь тучу вышло на поля, В последний раз детей поцеловало, В последний раз… Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас Он обезумел. Гневно бушевала Его листва. Сгущалась мгла вокруг. Я слышал: мощный дуб свалился вдруг, Он падал, издавая вздох тяжелый. Детей внезапно охватил испуг,— Прижались к матерям, цепляясь за подолы. И выстрела раздался резкий звук, Прервав проклятье, Что вырвалось у женщины одной. Ребенок, мальчуган больной, Головку спрятал в складках платья Еще не старой женщины. Она Смотрела, ужаса полна. Как не лишиться ей рассудка! Все понял, понял все малютка. — Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! — Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи. Дитя, что ей всего дороже, Нагнувшись, подняла двумя руками мать, Прижала к сердцу, против дула прямо… — Я, мама, жить хочу. Не надо, мама! Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь? — И хочет вырваться из рук ребенок, И страшен плач, и голос тонок, И в сердце он вонзается, как нож. — Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнешь ты вольно. Закрой глаза, но голову не прячь, Чтобы тебя живым не закопал палач. Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно.— И он закрыл глаза. И заалела кровь, По шее лентой красной извиваясь. Две жизни наземь падают, сливаясь, Две жизни и одна любовь! Гром грянул. Ветер свистнул в тучах. Заплакала земля в тоске глухой, О, сколько слез, горячих и горючих! Земля моя, скажи мне, что с тобой? Ты часто горе видела людское, Ты миллионы лет цвела для нас, Но испытала ль ты хотя бы раз Такой позор и варварство такое? Страна моя, враги тебе грозят, Но выше подними великой правды знамя, Омой его земли кровавыми слезами, И пусть его лучи пронзят, Пусть уничтожат беспощадно Тех варваров, тех дикарей, Что кровь детей глотают жадно, Кровь наших матерей… Книга «Моабитская тетрадь» М. Джалиля – свидетельство и завещание поэта всему человечеству. ЭТИ СТИХИ НАПИСАНЫ В КОНЦЛАГЕРЕ МУСА ДЖАЛИЛЬ (1905 - 1944) ПТАШКА Бараков цепи и песок сыпучий Колючкой огорожены кругом. Как будто мы жуки в навозной куче: Здесь копошимся. Здесь мы и живем. Чужое солнце всходит над холмами, Но почему нахмурилось оно? — Не греет, не ласкает нас лучами,— Безжизненное, бледное пятно… За лагерем простерлось к лесу поле, Отбивка кос там по утрам слышна. Вчера с забора, залетев в неволю, Нам пела пташка добрая одна. Ты, пташка, не на этом пой заборе. Ведь в лагерь наш опасно залетать. Ты видела сама — тут кровь и горе, Тут слезы заставляют нас глотать. Ой гостья легкокрылая, скорее Мне отвечай: когда в мою страну Ты снова полетишь, свободно рея? Хочу я просьбу высказать одну. В душе непокоренной просьба эта Жилицею была немало дней. Мой быстрокрылый друг! Как песнь поэта Мчись на простор моих родных полей. По крыльям-стрелам и по звонким песням Тебя легко узнает мой народ. И пусть он скажет: — О поэте весть нам Вот эта пташка издали несет. Враги надели на него оковы, Но не сумели волю в нем сломить. Пусть в заточенье он, поэта слово Никто не в силах заковать, убить… Свободной песней пленного поэта Спеши, моя крылатая, домой. Пусть сам погибну на чужбине где-то, Но будет песня жить в стране родной! Август 1942 ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ Земля!.. Отдохнуть бы от плена, На вольном побыть сквозняке… Но стынут над стонами стены, Тяжелая дверь — на замке. О, небо с душою крылатой! Я столько бы отдал за взмах!.. Но тело на дне каземата И пленные руки — в цепях. Как плещет дождями свобода В счастливые лица цветов! Но гаснет под каменным сводов Дыханье слабеющих слов. Я знаю — в объятиях света Так сладостен миг бытия! Но я умираю… И это — Последняя песня моя. Август 1943 ДРУГУ А. А. Друг! Не горюй, что рано умираем… Мы не из тех, кто мог с пути свернуть! Мы умираем — на переднем крае, Нас перед смертью не в чем упрекнуть. Ведь жизнь не измеряется годами, А в списках смерти — мало ли имен? Но, может быть, и нашей крови пламя Еще взойдет бессмертием знамен. Я клятву дал — служить своей Отчизне, Пока живая кровь гудит во мне. Да если б ты имел и сотню жизней, Ты разве их не отдал бы стране!.. Когда сквозь гул фронтов доходят вести, Ты знаешь, друг, я становлюсь сильней. Как будто я дышу со всеми вместе Могучей грудью Родины своей. Но если, шкуру бренную спасая, Я отступлю, когда земля в огне, — Мне каждый будет вправе крикнуть: «Каин» — И пусть в лицо Отчизна плюнет мне. Такой не надо «жизни» и вовеки, Где под тобой огнем горят следы… На всей земле ни родники, ни реки Тебе ни капли не дадут воды… Не хмурься, друг, — мы только искры жизни, Мы звездочки, летящие во мгле… Погаснем мы, но светлый день Отчизны Взойдет на нашей солнечной земле. И мужество, и верность — рядом с нами, И всё — чем наша молодость сильна… Ну что ж, мой друг, не робкими сердцами Мы встретим смерть. Она нам не страшна. Нет, без следа ничто не исчезает, Не вечен мрак за стенами тюрьмы. И юные — когда-нибудь — узнают, Как жили мы И умирали мы! Октябрь 1943 Примечание. В 1941 году был призван в Красную Армию. В звании старшего политрука воевал на Ленинградском и Волховском фронтах, был корреспондентом газеты «Отвага». 26 июня 1942 года в ходе Любанской наступательной операции у деревни Мясной Бор Муса Джалиль был тяжело ранен в грудь и попал в плен. Вступил в созданный немцами легион «Идель-Урал». В Едлиньске около Радома (Польша), где формировался легион «Идель-Урал», Муса Джалиль вступил в созданную среди легионеров подпольную группу и устраивал побеги военнопленных. Пользуясь тем, что ему поручили вести культурно-просветительскую работу, Джалиль, разъезжая по лагерям для военнопленных, устанавливал конспиративные связи и под видом отбора самодеятельных артистов для созданной в легионе хоровой капеллы вербовал новых членов подпольной организации. Он был связан с подпольной организацией под названием «Берлинский комитет ВКП(б)», которую возглавлял Н. С. Бушманов. Сформированный первым 825-й батальон легиона «Идель-Урал», направленный в Витебск, поднял восстание 21 февраля 1943 г., в ходе которого часть бойцов (около 500—600 чел.) покинула расположение части и с оружием в руках присоединилась к белорусским партизанам. Личный состав остальных 6 батальонов легиона при попытке использовать их в боевых действиях также часто переходил на сторону РККА и партизан. Фашистское командование вынуждено было бросить на подавление восставших регулярные войска. С помощью предателя гестапо напало на след антифашистской организации. В августе 1943 года гестапо было арестовано несколько сотен человек подпольной группы, в числе арестованных патриотов-подпольщиков был и Муса Джалиль. Его бросили в тюрьму смерти Моабит. В течение нескольких месяцев продолжались пытки. Муса Джалиль был казнён на гильотине 25 августа 1944 года в тюрьме Плётцензее в Берлине. Незадолго перед казнью Муса передал свои стихи соседу по камере А. Тиммермансу. Стихи Джалиля переведены на многие языки: «Коль сам умру, так песня не умрёт».