Она взяла чужую дочь из роддома в 41-м, чтобы спасти, а 18 лет спустя в ее дверь постучался кошмар из прошлого, который перевернул все с ног на голову

Холодный ноябрьский ветер 1941 года свистел заскорузлыми ветлами, цепляясь за оголенные сучья и вытягивая последние силы из замерзшей земли. Дорога, больше похожая на грязевое месиво, нехотя поддавалась старым колесам телеги, вязнувшим в глубоких колеях, заполненных ледяной водой.
— Никак не довезем мы ее, смотри-ка, какая распутица на дороге поднялась! — всхлипывая, причитала Марфа Степановна, утирая краешком платка покрасневшие, мокрые от слез глаза.
— Довезем, Машенька, непременно довезем! Вот, погляди, я тут в сторонку, влево, возьму, проедем эту гиблую колею. Эх, вот угораздило же тетку Прасковью ногу сломать, ну что ж теперь поделаешь! — ее супруг, Тихон Петрович, из последних сил подгонял уставшую лошадь, и его пальцы, заскорузлые от работы и холода, судорожно сжимали вожжи.
Молодая женщина, лежавшая в телеге на разостланном сене, лишь тихо стонала, закрыв глаза. Ей было не до разговоров; всю ее, от поясницы до колен, сковала тупая, изматывающая боль, и единственным ее желанием было поскорее разрешиться от бремени, чтобы прекратились эти бесконечные муки. Сама судьба, казалось, ополчилась против них: их повивальная бабка, единственная, кому они доверяли, сломала ногу, а фельдшер из соседней деревни уехал к тяжело заболевшему мальчонке. И вышло так, что в самый ответственный час оказаться рядом с роженицей было попросту некому.
— Думай о ребеночке, о Леониде, о муже своем думай, — шептала мать, нежно поглаживая вздымающийся живот дочери.
— Я всегда о них думаю, мама, всегда.
— А как, милая, назовешь малыша? — старалась отвлечь ее Марфа Степановна, пытаясь скрыть дрожь в собственном голосе.
— Леонид говорил, коли на свет появится девочка, то пусть будет Лидочкой, а если мальчик, то Васенькой.
— Славно, сердечная, славно. Довезет тебя батя, непременно довезет. Вон, гляди-ка, уж заводские трубы виднеются, а коли завод, значит, и городской порог близок…
Едва они, наконец, добрались до больничных ворот, как у роженицы начались схватки, и вскоре на свет, огласив палату пронзительным криком, появилась маленькая, совсем еще хрупкая девочка. Держа на руках сверток с дочерью, молодая мать, по имени Клавдия, улыбалась сквозь слезы усталости и счастья, и все пережитые муки мгновенно отступили, уступив место всепоглощающей нежности.
— Лидочка. Отец твой так велел тебя назвать. Ради тебя он всех врагов одолеет и вернется к нам живым-здоровым. Ты наша надежда…
Ей нестерпимо захотелось тут же, сию минуту, написать мужу долгожданное письмо, и, едва ребенка забрали для осмотра, она направилась к постовой медсестре, вежливо попросив листок бумаги и карандаш.
— Подождите, Никитина, я принесу вам в палату все необходимое.
Медсестра, однако, была явно не в духе; она резко двигалась, швыряла папки и без конца качала головой, тяжело и раздраженно вздыхая.
— Что-то случилось? — осмелилась спросить Клавдия.
— Идите, идите, не до вас сейчас, — отрезала та, даже не взглянув на нее.
Пожав плечами, молодая женщина вернулась в палату. Там как раз собирала свои нехитрые пожитки другая роженица, совсем юная девушка по имени Зоенька.
— Вас уж выписывают? — удивилась Клавдия.
— Да, выписываюсь, — тихо, почти неслышно ответила та.
В глазах Зоеньки стояла такая бездонная печаль и растерянность, что становилось не по себе. Она медленно, словно нехотя, покидала вещи в старую авоську и вышла из палаты, ступая неуверенным, замедленным шагом. Спустя минут десять в палату вошла медсестра, сунула Клавдии бумагу и карандаш и, неодобрительно бросив взгляд на соседнюю, теперь уже пустующую кровать, фыркнула:
— Вот пройдоха, накажет ее судьба, ох, как накажет! — И, покачав головой, вышла, громко хлопнув дверью.
— Ее так рано выписали, а мне сказали дня три-четыре полежать, — заметила Клавдия.
— Так сама ушла. А ребеночка здесь оставила. Говорит, некуда его забирать. Знаем мы таких, нагуляют не пойми от кого, а потом и расплачиваться не хотят.
— А кто у нее? — вздрогнула Клавдия. Она не могла даже представить, как можно отказаться от частички себя, от своей родной кровинушки.
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ