Я увлекался железной дорогой и, будучи свободным человеком, часто путешествовал по стране, посещая разные магистрали и дальние станции. Писал рассказы о своих путешествиях, иногда – заметки в газеты, но это было скорее увлечение, на которое тратят деньги, чем заработок. Однообразие жизни на одном месте, где каждый следующий день похож на предыдущий, гнало меня в новые поездки. Мне казалось, что где-то, на далёкой станции или в дальнем поезде, мчащем сквозь ночь и глушь в неизвестный город, меня что-то ждёт. И я ехал, снова и снова, а это что-то всё никак не находило меня.

Однажды я отправился прокатиться от города Торжка на одновагонном рельсовом автобусе в сторону Ржева по однопутной не электрифицированной железнодорожной ветке, построенной более 100 лет назад, а ныне почти заброшенной. Подобные глухие места притягивали меня, как если бы появилась возможность попасть в 19-й век и сплавать на паруснике. Или проехать в почтовом дилижансе вместе с Александром Сергеевичем Пушкиным от Санкт-Петербурга до Торжка.

Вагончик отходил от вокзала рано утром. На перроне было лишь несколько человек. Я с сожалением подумал, что такие маршруты существуют лишь пока железнодорожники получают на них дотации. Это как аппарат искусственного дыхания для больного человека…

Но вот началась посадка, пассажиры неспешно забрались в вагон и сели свободно, вдалеке друг от друга. Я присмотрелся к ним. Ближе всего сидела толстая бабушка с шебутным внучком лет семи. Он постоянно егозил на лавке, мучая бабку бесконечными вопросами, и она никак не могла его утихомирить. Дальше сидела семейная пара пенсионеров, тихо о чём-то переговариваясь между собой. Напротив них плюхнулся пожилой помятый мужичок и сразу же задремал в одиночестве. В дальнем конце вагона расположились двое рыбаков с большими рюкзаками. А чуть ближе их слева у окна села одинокая худенькая девушка в белой вязаной шапочке. Вот и все пассажиры.

Одно из моих дорожных развлечений – придумывать легенды о попутчиках. Это забавно и хорошо развлекает в дальней дороге. Тут моё внимание привлекла, конечно же, девушка. Она не была красавицей, скорее невзрачная «серая мышка», которую можно и не заметить в толпе. Но её простое и какое-то беззащитное лицо, худенькая стройная фигурка вдруг срезонировали в моей душе с моим выдуманным идеальным образом, сложившимся давно, чуть ли не в старших классах школы, под влиянием романов Грина и Тургенева…

В нашем сознании складываются некие образы, где характер и душа человека ассоциируются с какими-то внешними чертами. И нам достаточно заметить эти черты во встречном, как мы тотчас перестаём видеть все остальные его качества, а начинаем воспринимать его так, как будто он и есть тот наш выдуманный образ. Пушкин написал об этом: «Ах, обмануть меня не сложно – я сам обманываться рад!» Но ведь это не только для него характерно, а и для всех…

Мой образ «гриновской девушки» был не внешним и не конкретным, а скорее психологическим, не чётким. Не раз я в юности пытался рисовать его, но у меня получались только волосы, глаза, и больше ничего.

Но у него были и внешние черты: невысокой рост, худенькая, как подросток, как бы слабая внешне, но при этом обладающая какой-то внутренней силой и целеустремлённостью, что выражалось в пронзительном прямом взгляде, в глазах, являющихся зеркалом души. Очень простой и дружелюбной в общении, не жеманящейся на всякие глупые шутки, а остававшейся всегда серьёзной и собранной. Словом, похожей одновременно и на непосредственную Дэзи из «Бегущей по волнам», и на уверенную в себе спокойную Бече Сениэль из того же романа, обладавшую внутренней силой, способной успокоить окружающую суетную толпу.

И в каждой своей новой знакомой я невольно подсознательно высматривал эти черты. А когда мысленно разговаривал, то как бы вёл диалог именно с ней – с этой выдуманной Незнакомкой. И мне казалось, что она видит меня постоянно, и я могу обсуждать с ней всё, что волнует меня. Но в реальной жизни её не было. Годы уходили, а она оставалась только в мечтах.

- Билеты приобретаем! – прервала мои размышления проводница. – До какой станции едем? – это она подошла ко мне.
- А, давайте до Старицы, - ответил я, следуя своему плану. Я иногда брал билеты до конечной, а сходил раньше, если мне вдруг приглянулась какая-то станция. Стоил проезд недорого, а я привык следовать своим внутренним порывам, если вдруг хотелось остановиться и выйти. Я не боялся надолго застрять нигде – мог выйти на дорогу и проголосовать попутке. Моя физиономия и рюкзак вызывали почему-то доверие у людей, а если надо было, то я платил, не жадничая. Кто-то тратит деньги на водку, на курево, а я тратил их на путешествия.

Поезд тронулся и за окном потянулись заборы, невзрачные серенькие домишки, заросли борщевика… Однако, сидеть просто так и смотреть в окно мне показалось почему-то неправильно. Когда в поле зрения появляется человек, чем-то привлёкший моё внимание, мне так и хочется заговорить с ним.

Но ведь это же – нехорошо? Да и не прилично - навязывать своё общение. Приставать. А девушек и так, наверное, немало достают желающие «пообщаться»?
«Так всех нас в трусов превращает мысль
И гибнет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика…» - вспомнились вдруг строки из Гамлета.

И я решился. Множество моих путешествий и работа журналиста приучили меня, если потребуется, к некоторому не свойственному мне нахальству и смелости в общении, по крайней мере, внешней. Внутренне же я всё равно оставался интровертом, тяготящимся общением и боящимся новых знакомств, но просто умеющим глубоко маскировать это.

Я расчехлил свой фотоаппарат и стал снимать вагон, проплывающие виды за окном… Сейчас, в пору, когда все носят смартфоны, фотоаппарат стал почти антикварной редкостью, «мыльницы» и вовсе исчезли из обихода, зато серьёзный громоздкий аппарат сразу же обращает на себя внимание, почти как бэйджик удостоверения журналиста.

И именно он помогает иногда завязать разговор. «Надев маску» журналиста, я, фотографируя вагон с разных ракурсов, постепенно приблизился к девушке.
- Извините, Вы не подскажете (я тут для Живого журнала заметки пишу), Вы часто путешествуете этим поездом? – спокойно-озабоченным тоном спросил я.
Спутница ответила, тоже спокойно и серьёзно. И мы разговорились.
Я узнал, что её зовут Наташа, что в Торжке она учится, а сейчас едет на выходные в деревню, к бабушке, где она и сама выросла, потому что родителей у неё нет, и бабушка – единственный родной человек, живёт одна в небольшой деревне возле железной дороги.

Мне вдруг стало неловко от своего игривого настроения, с которым я коварно «подкатил» к этой девушке… Стыдно за ту романтическую чушь в моей голове, которую я вообразил себе, знакомясь с попутчицей под видом заезжего корреспондента. Ведь тут я коснулся реальной жизни, где нет места этой ерунде!

Как это – нет родителей? Меня так всего и «отрезвило» от этого известия. Ну, ладно, папаша сбежал – обычное дело. А мама-то где? Умерла от болезни? Погибла в ДТП? Сидит в тюрьме? Я побоялся спрашивать, ведь это – очень личное, а кто я для неё? Чужой человек, не имеющий права на подобные вопросы. Но я тут же понял ещё и то, что раз внучку поднимала на ноги одинокая старушка, то и жили они вдвоём очень трудно материально. И дошло до меня, почему Наташа такая скромная и тихая, как Золушка, и не «выпендривается» в ответ на явный интерес корреспондента. Не до этого ей.

Я растерялся. Хотелось поговорить, но я вдруг потерял всю свою находчивость. Не смог и дальше «вешать лапшу на уши». Замолчал…
- Пожитово. – объявила проводница.
- Ну, вот я и приехала, - спокойно сказала Наташа.

Вот так всегда! Только разговоришься с интересным попутчиком, ан, глядь, уж и прибыли, кончился разговор!
Что же делать? Что делать?
Я лихорадочно схватил свой рюкзак.
- Я тоже выйду, - объявил я неожиданно. Фотографии сделать хочу.
- Да что же там фотографировать-то? – удивилась она.
- Как что? – переспросил я. – Поезд. Платформу. Развалины станционного здания. Ведь это всё – история! Сегодня есть, а завтра уже и следа не останется…
Она молча пожала плечами. Мы вышли.

Она пошла к домам деревни, а я с горечью смотрел ей вслед… Что я мог сделать??? Напроситься в гости к бабушке? Слишком нагло для получасового незнакомца, напугал бы девушку. Она уходила, и каждый её шаг отдавался ударами пульса в моих висках: «Дуррак! Дуррак!» - повторял я себе.

Я понимал, что потом я пожалею об этом, но так и не решился тогда вторгнуться в чужую жизнь, слегка приоткрывшуюся передо мной и уходившую теперь от меня навсегда…


20.02.20026 (стихотворение – 12.02.1981)

- - - - - - - -
P.S.

Пять лет назад я увидел в своей ленте новостей в ВК вот эту впечатлившую меня фотографию в новостях своего знакомого – Михаила Летуева, в его заметке от 13.01.2021 «Неснятые декорации» - https://vk.com/mikhail_letuev?w=wall176938074_1569.

Чем впечатлила? Своим неким контрастом, который я ощутил в ней. Контрастом в чём? Зима, снег, холод, пасмурное раннее утро, когда человеку хочется ещё спать в тепле дома, а тут – пустынная загородная железнодорожная остановка, на которой не видно ничего – ни строений, ни лавочек, ни заборов, даже второго пути нет, только одинокий единственный фонарный столб вдали. Снег на «платформе» не расчищен, что тоже говорит о заброшенности и безлюдности этого места. Об этом же свидетельствует и уходящий единственный вагончик «рельсового автобуса» не электрифицированной железнодорожной ветки. Словом, создаётся ощущение холода, пустоты, заброшенности места, его умирания…

И как бы контрастом к этой картине мы видим одинокую фигурку худенькой молодой девушки, уходящей от нас куда-то в заснеженную неизвестность… Её стройность как бы символизирует слабость и потому смотрится контрастом на фоне этого пейзажа. Контрастность вообще жизни человека в этом холодном чужом мире. Человек живёт, надеясь на лучшее, ожидая тепла, дружбы, любви, лета… А вокруг – только холодный снег, пустынные заброшенные просторы, чуждые его надеждам и мечтам…

И вот этим контрастом для меня эта фотография оказалась сродни картине Левитана «Над вечным покоем». Там нет человека «в кадре», но он там ощущается. Ощущается в маленьком светящемся окошечке старой потемневшей церквушечки. Мы догадываемся по этому тусклому огоньку, что там, внутри храма, горит свеча и кто-то молится пред иконами, прося Бога и надеясь на его милость… И эта не видимая нам, но осознаваемая по картине мольба слабого человека – как контраст к огромной, холодной, ненастной и не уютной к нему природе вокруг этой церквушечки… Мол, молись, молись, но все твои надежды и мольбы – бесполезны пред ней… Она безразлична к тебе, человек. И ты уйдёшь из этого мира, как ушли и все те, кто жили здесь до тебя – вон их кресты покосились под тоненькими берёзками, гнущимися от холодного ветра, потемнели от серых осенних дождей…

И здесь в кадре – та же беззащитность человека перед холодом вечной природы, вечных снегов, вечного покоя, безразличного к одинокому слабому человеку.

Я сохранил тогда эту фотографию себе, на память, не знаю, зачем, и все эти годы помнил о ней. И вот недавно, просматривая файлы своих черновиков-«недоделок», наткнулся на неё. В этот раз время не торопило меня, другие спешные дела не отвлекали, и я, посмотрев на фотографию, «одним махом» записал «историю», «увиденную» в ней… Конечно, под героем рассказа я «увидел» автора фотографии - Михаила, но «вложил» в голову героя свои мысли и ощущения. Получился вот такой рассказик-зарисовка.

Писание, это как рисование – игра воображения, игра для души. Когда делаешь что-то ради самого процесса (игры), а не ради конечного результата (рисунка или рассказа). Пока рисуешь или пишешь – ты живёшь этим, живёшь в этой фантазии и тебе это интересно, как если бы ты смотрел увлекательный фильм. А когда закончил «играть», то вроде бы и кино это закончилось – остаётся лишь лёгкая грусть о том, что ты не можешь на самом деле попасть в этот фильм, в эту сказку.