МЫ ЖИЛИ ЧЕРЕЗ ЗАБОР СОРОК ЛЕТ И НИ РАЗУ НЕ ПОЗДОРОВАЛИСЬ»: ИСТОРИЯ ДВУХ РОДНЫХ СЕСТЁР, КОТОРЫЕ ПОХОРОНИЛИ ДРУГ ДРУГА ЗАЖИВО ИЗ-ЗА ОДНОГО ГЛУПОГО ВЕЧЕРА ЮНОСТИ, А ПОМИРИЛИСЬ ТОЛЬКО У КРАЯ МОГИЛЫ, КОГДА БЫЛО УЖЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО

— Галька, ты глянь, опять эта ведьма свои яблоки гнилые мне под забор смела! Ну что за человек, а? Господи, прибери её уже, сил моих нет!
Надежда Петровна, грузная женщина семидесяти лет, в старом цветастом халате, злобно пинала кучу опавших яблок тростью.
Галя, её соседка, вздохнула.
— Надя, ну хватит уже. Она же сестра твоя. Родная кровь. У неё давление вчера двести было, скорая приезжала. Ты бы зашла...
— Не сестра она мне! — отрезала Надежда, и лицо её пошло красными пятнами. — Змея подколодная! Я ей даже стакана воды не подам, если она подыхать будет. Пусть её этот... Витенька с того света водичкой поит!
Надежда плюнула в сторону соседского участка и, кряхтя, поплелась в дом.
За забором, в густой тени старой груши, сидела Татьяна Петровна.
Она всё слышала.
Она сидела на скамейке, маленькая, высохшая, похожая на нахохлившуюся птичку. По щеке катилась слеза.
Ей было шестьдесят восемь. И она тоже ненавидела сестру. Но уже не так яростно, а как-то устало, по инерции.
Всё случилось в далёком семьдесят пятом.
Надежде было двадцать, Татьяне — восемнадцать.
Надя встречалась с Витей. Первый парень на деревне, гармонист, тракторист, красавец с кудрявым чубом. Свадьба была назначена на осень.
Надя уже платье сшила. Тюль достала дефицитный. Счастье распирало её так, что дышать было трудно.
А потом был выпускной в школе у Тани.
Надя заболела ангиной и осталась дома. А Витя пошёл. «Приглядеть за младшенькой, чтоб не обидели».
Приглядел.
Утром Витя пришёл к Наде. Бледный, руки трясутся.
— Надя, прости. Не будет свадьбы. Я Таню люблю. Мы... ну, в общем, так вышло. Я жениться на ней должен.
Мир Нади рухнул в одну секунду.
Она не кричала. Она просто окаменела.
Татьяна пряталась в бане три дня, боялась выйти.
Родители плакали, рвали на себе волосы, но позор смыть было нельзя. В деревне слухи разлетаются быстрее ветра.
Витя и Таня расписались тихо, без фаты и гармони. И уехали в райцентр.
Надя осталась. Замуж она так и не вышла. Всю жизнь прожила с родителями, а потом одна. Стала злой, колючей, подозрительной.
Через пять лет Витя разбился на мотоцикле. Татьяна осталась вдовой с маленьким сыном. Вернулась в родительский дом.
Надя тогда построила забор. Глухой, высокий.
Она разделила участок пополам. Разделила колодец. Разделила жизнь.
Сорок лет они жили бок о бок.
Окна их кухонь смотрели друг на друга.
Но они не видели друг друга.
Татьяна пыталась наладить контакт первые годы. Приносила пироги, звала на день рождения сына.
Надя выбрасывала пироги собакам на глазах у сестры.
— Иуда! — кричала она через забор. — Чтоб у тебя язык отсох! Увела жениха, жизнь мне сломала, а теперь добренькую строишь? Не прощу! До гробовой доски не прощу!
Татьяна перестала пытаться. Сын её вырос, уехал, спился и умер где-то на северах. Татьяна осталась совсем одна.
Как и Надя.
Две одинокие старухи в пустых домах.
Война перешла в партизанскую фазу.
Надя кидала сорняки на грядки сестры. Татьяна включала радио на полную громкость, когда Надя ложилась спать.
Надя писала жалобы в сельсовет, что у Татьяны курицы ходят по улице без присмотра. Татьяна вызывала участкового, утверждая, что Надя ворует у неё дрова.
Вся деревня смеялась над ними. А потом привыкла. Это стало местной достопримечательностью: «Вон там живут сёстры-враги».
Этой зимой ударили страшные морозы.
Снега намело по крыши. Электричество отключили — провода оборвало.
Надежда Петровна проснулась от холода. Газовый котёл погас. Попыталась встать — и не смогла. Ноги отказали. Старая травма спины плюс переохлаждение.
Она лежала под тремя одеялами и чувствовала, как холод пробирается внутрь, сковывая сердце.
Телефона под рукой не было. Кричать сил не было.
«Вот и всё, Надя, — подумала она. — Помрёшь тут одна, как собака. И найдут тебя только по весне, когда вонять начнёшь».
Прошли сутки. Воды не было. Хлеба не было.
Надежда впала в полубредовое состояние. Ей снился Витя. Молодой, весёлый. Он протягивал ей руку и звал танцевать.
Вдруг стук.
Стук в окно.
Сначала тихий, потом настойчивый. Потом звон разбитого стекла.
Кто-то влез в дом.
Надежда хотела испугаться, но не могла.
В комнату, шатаясь, вошла Татьяна. В валенках, в огромной шали.
Она дышала тяжело, с хрипом.
— Надька! Ты живая? — крикнула она.
Надежда только моргнула.
Татьяна увидела её. Бросилась к кровати.
— Господи, ледяная вся! Дура старая, чего молчала?!
Татьяна, которая сама еле ходила, начала действовать.
Она растопила печь-голландку, которой Надя не пользовалась сто лет. Она нашла спирт, растерла сестре ноги. Она принесла горячий бульон в термосе (свой газ у неё работал от баллона).
Она возилась с ней два дня. Выносила судно. Кормила с ложечки.
Надя смотрела на неё и плакала.
Слёзы текли по вискам в подушку.
— Танька... — прошептала она на третий день, когда голос вернулся. — Зачем ты пришла? Я же тебя ненавижу.
Татьяна села на край кровати. Руки её, узловатые, тёмные от работы, дрожали.
— Да я знаю. Я тоже тебя ненавижу, Надь. Всю жизнь ненавидела. За то, что ты правильная такая. За то, что Витя, когда пьяный был, всегда твое имя звал, а не моё. За то, что я виновата перед тобой.
Она помолчала.
— Но ты же сестра моя. Кровь. Не могу я дать тебе замёрзнуть. Мы с тобой две дуры, Надь. Жизнь прошла, а мы всё делим мужика, которого черви сорок лет назад съели.
Они помирились.
Странным, корявым, стариковским миром.
Забор не снесли — сил не было. Но калитку между участками прорубили.
Надежда Петровна стала ходить к Татьяне смотреть сериалы. Татьяна носила Надежде свои знаменитые пироги.
Впервые за сорок лет в их домах звучал не ругань, а смех. Тихий, дребезжащий смех.
— А помнишь, как мы в детстве на речку бегали? — спрашивала Надя.
— Помню, — улыбалась Таня. — Ты мне тогда косу остригла, пока я спала.
— Потому что ты вредная была!
Это счастье длилось ровно три месяца.
Весной Татьяна Петровна умерла во сне. Сердце.
Надежда нашла её утром.
Она сидела у остывшего тела сестры и гладила её холодную руку.
— Ну вот, Танька. Ушла. Оставила меня. Опять ты первая. Опять ты хитрее всех.
На похоронах Надежда не плакала. Она стояла сухая и чёрная, как обугленное дерево.
Ей было невыносимо больно. Не от того, что сестра умерла. А от того, что у них было всего три месяца.
Три месяца любви вместо сорока лет жизни.
Они украли друг у друга жизнь. Своей гордыней, своей принципиальностью.
Они могли бы растить детей вместе. Могли бы поддерживать друг друга в горе. Могли бы быть семьёй.
А выбрали быть врагами.
Надежда Петровна прожила ещё полгода. Она угасла быстро, словно из неё вынули стержень, на котором держалась её злость.
Дом Татьяны продали дачникам. Забор снесли.
Теперь там один большой участок. Новые хозяева вырубили старую грушу и посадили газон.
И никто из них не знает, что здесь, на этой земле, шла самая долгая и самая бессмысленная война в истории человечества.
Мораль:
Не тратьте жизнь на обиды. Обида — это яд, который пьёте вы, надеясь, что отравится другой. Умейте прощать, пока есть кого прощать. Потому что у гроба просить прощения легко, но бессмысленно — мёртвые не слышат. А живые часто бывают глухи, пока гром не грянет. Позвоните родным сегодня. Даже если вы не разговаривали десять лет. Завтра может быть поздно.
А вы смогли бы простить сестру, которая увела у вас жениха? Или такие раны не заживают?