Галина Цеденова

Он стоял в дверях с сумкой в руке и смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты чудовище, Катя. Ты просто чудовище. — Не смей! — Катя вскочила с кресла, глаза метали молнии. — Не смей называть меня чудовищем! Это ты три года назад меня в мясорубку бросил, а я выжила! Выжила, слышишь?! Дима побледнел. Рука, сжимающая бумажку с адресом квартиры, дрогнула. Я тебя три года кормил, поил, одевал. Сына твоего... нашего сына растил! — А я всё это время тебя ненавидела! — крикнула Катя ему в лицо. — Каждую ночь, просыпаясь рядом с тобой, я вспоминала ту девицу! Ту, с которой ты мне изменил в моей же постели, когда я уже носила твоего ребенка! Дима хотел что-то сказать, но поперхнулся воздухом. — Думал, я забыла? Думал, простила? — Катя горько рассмеялась, вытирая злые слезы. — Я просто ждала. Ждала, пока встану на ноги. Чтобы ты мне больше был не нужен. Дима выронил сумку на пол. — Значит, три года притворялась? Три года ты со мной жила, а саму от брезгливости тошнило? — Тошнило, —

«Тот, кто метёт» Когда в пять утра скрежет лопаты по асфальту режет воздух, нормальные люди просыпаются и ворчат на того, кто этот звук издаёт. Но Олег Корсаков давно не считал себя нормальным. Для него этот ритм стал спасательным кругом. Раз — живой. Два — сын дышит. Три — значит, прорвёмся. Олег сгребал мокрый снег и сбивал лёд у бордюров. Пятьдесят четыре года, руки в мозолях, оранжевая жилетка на два размера больше. Никто в этом жилом комплексе «Золотые пески» не догадывался, что дворник с бесстрастным, усталым лицом когда-то разминировал объекты, которые даже в сводках не числились. — Эй, дворник! — крикнули из тонированного джипа. Олег поднял голову. Из машины вывалились четверо пьяных: трое парней и одна девица в короткой шубе. Впереди — высокий брюнет с цепью на шее и взглядом, который привык покупать всё, включая человеческое достоинство. — Ты что, оглох? — брюнет достал сигарету, не торопясь прикурил от золотой зажигалки. — Протри тут. Моя девушка наступила в какую-т

Утром Юля проснулась от того, что желудок издал такой звук, будто внутри пели киты. Она полежала, прислушиваясь к себе. Вчерашние слёзы, разговор с Лизой, Чандр на ногах — всё это смешалось в странный коктейль, от которого голова была лёгкой, а тело ватным. — Есть хочу, — сказала Юля пустому дому. Чандр, дремавший на крыльце, дёрнул ухом, но глаз не открыл. Она оглядела свои запасы. В холодильнике стояла литровая банка молока от бабы Ани, которую та неизменно приносила по утрам. И всё. Ни крупы, ни хлеба, ни яиц, ничего. Пирог был съеден в первые дни. Юля вспомнила народную мудрость, которую часто повторяла мама: «Помирать собрался, а рожь сей». Смысл был простой: даже если кажется, что конец, жить всё равно надо. Есть, пить, ходить в магазин, готовить завтрак. — Ладно, — сказала Юля. — Пойду рожь сеять. Она натянула те же джинсы, в которых приехала (других не было), ту же футболку, сунула ноги в резиновые сапоги, которые принесла баба Аня. В зеркало смотреться не стала. Знала, что уви