Виталий и Валюша Исаенко

Мама умерла три дня назад. Тихо, как и жила. Соседка Лида позвонила утром, голос дрожал: «Верочка, ты приезжай. Зинаида Павловна... ушла». Я стояла посреди кабинета, директор семнадцатой школы, и не могла вспомнить, когда последний раз говорила с мамой дольше пяти минут. Когда не торопилась, не смотрела на часы, не обрывала её на полуслове. Секретарша заглянула в дверь, что-то спросила – я не услышала. Потом она исчезла, а я всё стояла с телефоном в руке и думала: как же так? Четыре дня назад. Я приезжала с тортом. «Птичье молоко» – её любимый. Мы сидели на кухне, пили чай, и я молчала, потому что не знала, о чём говорить. Мама тоже молчала. Улыбалась, смотрела на меня, поправляла воротник халата. Через час я уехала. Сказала – дела, завтра педсовет. А на следующий день её не стало. *** Ключ от маминой квартиры лежал в сумке семь лет. Она отдала его «на всякий случай», а я ни разу не воспользовалась. Всегда звонила в дверь. Ждала, пока она дошаркает в своих мягких тапочках, откроет, обр

Дмитрий стоял у подъезда и смотрел на облупленную дверь. Двадцать лет прошло. Двадцать лет он не был здесь. Город изменился. Появились новые дома, торговые центры, развязки. А этот дом стоял как стоял. Пятиэтажка на окраине. Серая. Старая. Из тех, что строили в семидесятых. Подъезд пах сыростью и старой краской. Тот самый запах. Тот, что врезается в память и не отпускает. Он сделал шаг внутрь. Всё то же. Потертые ступени. Облупившаяся краска на перилах. Почтовые ящики с выцветшими номерами квартир. Разведен. Один. Квартира есть, новенькая, в центре, с евроремонтом, но там пусто. Работа есть, фирма его, приносит доход, но она не греет. Успех есть, счет в банке растет, но радости нет. И вот он здесь. У той самой двери. Искать то, что потерял когда-то давно. Четвертый этаж. Квартира семнадцать. Он помнил каждую ступеньку. Помнил, как бежал по ним, когда мать звала обедать. Помнил, как тащил портфель, тяжелый от учебников. Как скользил рукой по перилам. Как считал пролеты. Раз, два, три, ч

Родную станицу она не узнала. Она стояла целая, не тронутая бомбами, но какая-то осиротевшая и притихшая. Анна шла по пыльной улице, и каждый шаг отдавался в виске ледяным стуком: «А если не откроют? А если мамы нет?» Дверь родного дома, облупленная и знакомая до слёз, была для неё страшнее, чем ворота концлагеря. За ними решалась вся её жизнь. Глава 1 Пароход «Победа», выкрашенный в тусклый шаровый цвет, шёл из Штеттина в Ленинград пятые сутки. Анна стояла на холодном ветру у леера, вглядываясь в серую пелену Балтики. Вокруг неё кипела жизнь возвращенцев: громкие разговоры, смех, слезы, пьяные песни. Одни ликовали, другие молчали, уставившись в одну точку. Анна принадлежала к последним. Она словно замерзла изнутри. Страх, который гнал её из Америки, теперь, по мере приближения к родным берегам, превращался в ледяной ком в животе. Утром шестого дня в тумане проступили очертания порта. Не парадный Ленинград с иглами Адмиралтейства, а какие-то разрушенные склады, подъёмные краны, похожие