Ольга Романова

Баба Ира жила одна в маленькой деревне, где из двадцати домов осталось пять. Молодёжь разъехалась, старики поум..рали. Она была самой старой — за восемьдесят, но ещё бодрой. Каждое утро выходила на крыльцо, смотрела на лес и говорила: «Здравствуй, лес». Лес был её соседом. Раньше она ходила в него за грибами, за ягодами, за хворостом. А теперь ноги не те, и она только сидела на лавочке и слушала, как он шумит. В доме у неё была кошка Мурка, старая, ленивая, да пара кур. Сын жил в городе, звонил раз в месяц, обещал приехать, но всё не ехал. Баба Ира не жаловалась. Она привыкла быть одна. В тот день она вышла, как обычно, на крыльцо и увидела у калитки волчицу. Та стояла, опустив голову, и смотрела на неё . Баба Ира не испугалась. Она много лет прожила у леса, зверей знала. — Ты чего? — спросила она. Волчица не уходила. Она сидела у калитки, как собака, и ждала. Баба Ира вынесла ей хлеба, бросила. Волчица понюхала, но есть не стала. Постояла, потом ушла. На следующий день волчица п

Вода была ледяная. Марина ударилась коленом о камень на дне, хлебнула мутной жижи, но пальцы уже вцепились в ворот чужой куртки. Течение тащило обоих. Старик не сопротивлялся — обмяк, тяжёлый, как мешок с песком. Она перехватила его под мышки, как перехватывала носилки в приёмном, и потянула к берегу, упираясь ногами в скользкое илистое дно. На мосту стояли люди. Никто не двинулся. Она вытащила его на бетонный скос набережной, перевернула на бок. Старик закашлялся, выплюнул воду. Глаза — тёмные, неподвижные — уставились на неё. Лицо коричневое, в глубоких морщинах. Золотой зуб блеснул, когда он разжал губы, но ничего не сказал. Марина села рядом, тяжело дыша. Кроссовки, выданные при освобождении 4 часа назад, промокли насквозь. Куртка — тоже казённая, тонкая — облепила тело. Она смотрела на Упу, на мост, на равнодушные спины прохожих. Семь лет она смотрела на стены. Теперь стен не было, но ничего не изменилось — никому до неё не было дела. Старик сел. Полез во внутренний карман, достал

— Охрана. Быстро выведите ее через заднюю дверь, — Роман отодвинул от себя тарелку с остывшим мясом, потеряв всякий аппетит. В закрытом загородном клубе, куда гости попадали исключительно по рекомендациям, пахло дорогой кожей диванов и пряными травами. Роман, владелец крупной сети логистических центров, тяжело оперся локтями о столешницу из темного дерева. Напротив него, в громоздком кресле на колесах, сидел девятилетний Макар. Мальчик безучастно водил вилкой по краю тарелки. Его худые ноги были плотно укрыты темным пледом, хотя кондиционеры в зале работали на тепло. С того ноябрьского вечера, когда супруги Романа не стало из-за рокового несчастного случая на мосту, прошло восемь месяцев. Тот день забрал у бизнесмена жену, а у Макара — возможность ходить. Специалисты разводили руками: физически все цело, повреждений нет, но психика ребенка просто заблокировала нижнюю часть тела. Внезапно сотрудники у дверей засуетились. В зал прошмыгнула девочка лет восьми. На ней была чужая, растянут

Корзина ударилась о край мусорного бака с таким звуком, будто кто-то уронил кочан капусты в пустую ванну. Роман Озеров — небритый, в куртке не по размеру, с полиэтиленовым пакетом, в котором лежало всё его имущество, — вздрогнул и поднял глаза. Женщина в норковой шубе — в апреле, в шубе, ну конечно — уже захлопнула дверцу чёрного мерседеса. Машина рванула с места, обдав лужу у бордюра. Брызги долетели до скамейки. Роман вытер щёку и посмотрел на бак. Корзина лежала криво, накренившись на мятую коробку из-под пиццы. Обычная плетёная корзина, из тех, что продают на рынке за триста рублей и в которых дачники возят клубнику. Сверху — шерстяная шаль, серая, с бахромой. Он бы не встал. Десять лет в колонии учат одному — не лезь. Но шаль шевельнулась. Роман поднялся, подошёл. Приподнял край шали — и замер. Крошечное лицо. Синеватое, сморщенное, с закрытыми глазами. Новорождённая. Губы чуть подрагивали, и от этого подрагивания у Романа перехватило горло — так дрожит пламя свечи, которое вот-во