Любовь Куликова (Сальникова)

О том, что Юля пропала, Агния узнала из социальных сетей. «Жительница Новокузнецка не вернулась из ретрита на Алтае» – гласил заголовок. С фотографии, слегка выцветшей от времени, смотрело серьёзное, даже суровое лицо Юли. Она никогда не улыбалась на фотографиях, да и вообще Агния редко видела её улыбающейся: как говорила сама Юля, в её жизни было мало причин для улыбок. После того как родители Юли развелись, мать стала пить, из-за чего вечно возникали какие-то проблемы – то милиция, то соседи, то долги. Агнии было двенадцать, когда они познакомились с Юлей: это было в летнем лагере, куда Агния совсем не хотела ехать – мать запихнула её туда, чтобы «не путалась под ногами», не мешала ей с новым мужем. Когда Агния заселилась, Юля уже была там: сидела на нижней койке, поджав под себя ноги, и сосредоточенно оборачивала книгу в подобие обложки, сделанной из старой газеты. Делала она это бережно, даже благоговейно, словно держала в руках не книгу, а что-то живое и хрупкое – птенца или замёр

— Слушай, ну брось ты его. Зачем тебе такой муж? — сказала она, ласково глядя в глаза Марине, пока та вытирала слезы. Та послушалась. И потом всю жизнь кусала локти. Та самая соседка, которая дала этот «добрый» совет, меньше чем через год сама переехала в квартиру Андрея Ростоцкого. И прожила с ним 17 лет. Вплоть до того рокового дня, когда 45-летний каскадёр сорвался с 30-метровой скалы у водопада Девичьи слезы. Андрей Ростоцкий — сын легендарного режиссёра Станислава Ростоцкого и красавицы Нины Меньшиковой — прожил жизнь как настоящий трюк: взлетел, упал, разбился. В прямом и переносном смысле. Он выполнял на съёмках смертельные номера без страховки, а в семейной жизни сам разрушил то, что могло бы стать его счастьем. Но была в этой истории одна женщина, которая заплатила самую высокую цену. Первая жена, Марина Яковлева. Та, кого предал муж. Та, кто поверила соседке. И та, кто до сих пор просыпается по ночам и плачет. Как всё произошло на самом деле? Кто эта загадочная соседка, у ко

В деревне Кушеево всегда знали: чужих детей не бывает. Здесь если у соседа беда — помогут, если праздник — стол вместе накрывают. Но чтобы такое... Та осень 1982 года выдалась холодной. Ветер гнал пыль по просёлочной дороге, когда Зайнаб почувствовала первую схватку. Муж гнал лошадь, спешил: до Магнитогорска ещё тридцать километров, а роды не ждут. В телеге рядом тряслась Расима — соседка, тоже на сносях. Их мужья договорились ехать вместе: в Аскарово роддом закрыли на ремонт, везти женщин решили в город. Но до города не доехали. На полпути, в селе Красная Башкирия, Зайнаб побледнела так, что муж остановил лошадь у первого же дома. Там оказалась маленькая акушерское отделение. Приняли сразу, уложили в палату. — Две девочки, — сказала усталая акушерка, выходя к мужикам. — Пятнадцать минут разницы. Поздравляю. Но в этой сумотохе перепутали бирки. Матери забрали детей домой не зная. Три года пролетели как один день. Зайнаб с мужем назвали дочку Гульгиной. Девочка росла крепкой, смуг

Она была любимицей. Девочка, которую отец и мать носили на руках, купали в обожании, баловали сверх меры. В их доме всегда пахло театром, в гости приходили артисты, а маленькая Саша сидела на коленях у знаменитостей и чувствовала себя принцессой. Ей казалось, что так будет всегда. Но в 28 лет её мир рухнул. Отец, которого она обожала, ушёл к молодой актрисе — почти ровеснице дочери. Мать осталась одна, заливая боль слезами. А Саша, не выдержав предательства, поставила крест на всём: на карьере, на доверии к мужчинам, на отношениях с родителями. Она уехала в Германию, вышла замуж, развелась, вернулась, попыталась построить семью с другим — и снова не вышло. Когда в 2018 году Олега Табакова не стало, Александра даже не пришла на похороны. Она не разговаривала с отцом почти тридцать лет. И до сих пор не может простить. Ни его. Ни мать, которая, как ей кажется, так и не смогла её защитить. Что же случилось в душе этой женщины, которая из жизнерадостной девочки превратилась в затворницу, о

Я никогда не смотрела на соседей в маршрутке. Телефон, наушники, голова немного в окно – и едешь. Двадцать минут туда, двадцать обратно, каждый день пять лет подряд – и ни разу не задержалась взглядом на тех, кто сидит рядом. Зачем? Люди незнакомые, жизни чужие, у каждого свои наушники и своя усталость. В маршрутке пятнадцатого маршрута я знала только одно: первые четыре сиденья укачивают, последнее трясёт, а лучшее – второй ряд у окна справа. Три-четыре минуты от дома, пересадка не нужна, прямо до «Строительной». Пять лет одним маршрутом – и каждый раз одна и та же мысль на последней остановке: надо всё-таки купить машину. Блокнот лежал на сиденье слева, когда маршрутка остановилась и народ начал расходиться. Я встала, взяла сумку. Потом посмотрела на него – обычный блокнот, тёмно-синий, потрёпанный по углам. Просто лежит. Никто не берёт. Значит, не хозяйский – хозяин бы уже подхватил. Надо отдать водителю, иначе выбросит. Я взяла его в руки – и краем глаза, пока разворачивалась к вых