Антонина sdsa Потапова

Деревня Осиновка стояла на берегу неширокой реки, зажатая с двух сторон лесом и полями. Дома здесь были старые, рубленые ещё дедами, с почерневшими от времени венцами и палисадниками, в которых буйно цвели георгины и золотые шары. Жизнь текла медленно, подчинённая не городским часам, а солнцу и временам года. Весной сажали картошку, летом косили сено, осенью собирали грибы и клюкву, зимой сидели у печек и слушали, как воет ветер в трубе. В одном из таких домов, что стоял на самом краю, у старой липы, жила семья Беловых: отец, Иван Сергеевич, мать, Анна Васильевна, и сын, Егорка, девяти лет от роду. Отец работал механизатором в совхозе, мать — на ферме, и Егорка большую часть времени был предоставлен сам себе. Он рос мальчиком тихим, наблюдательным, любил бродить по окрестностям, разглядывать жуков и птиц, слушать, как шумит лес. Но была у него одна мечта, которая не давала покоя ни днём ни ночью. Он хотел собаку. Не какую-нибудь породистую, с родословной и медалями, а самую обычную

Снег пошёл внезапно, как это часто бывает в начале декабря — только что небо было серым, но спокойным, и вдруг закружило, завертело, залепило лобовое стекло белой мутью. Дорога, и без того неширокая, сузилась до двух полос, зажатых между высокими еловыми лапами, и казалось, что машина плывёт в белом тоннеле, где нет ни верха, ни низа, ни горизонта. Андрей Ильич вёл старенький УАЗ, который в деревне ласково называли «Буханкой», и всматривался в дорогу с той особой сосредоточенностью, какая приходит к водителю в непогоду. Ему было шестьдесят два, и сорок из них он проработал лесником в этих краях. Он знал каждый поворот, каждый овраг, каждую звериную тропу. Но снегопад был такой силы, что даже он начинал тревожиться. В машине, на заднем сиденье, сидели трое. Его внуки: старшая, двенадцатилетняя Маша, десятилетний Коля и самая младшая, пятилетняя Аленка. Родители уехали в город по делам и оставили детей у деда на выходные. Андрей Ильич решил свозить их на дальний кордон, показать зимни

Скамейка стояла в дальнем углу парка, там, где липовая аллея упиралась в старый, заросший ряской пруд. Место было тихое, безлюдное: местные гуляли в центральной части, у фонтана и аттракционов, а сюда забредали разве что редкие собачники да влюблённые парочки, ищущие уединения. Впрочем, в середине октября, когда небо затянуто серой пеленой, а ветер срывает с деревьев последние листья, здесь и вовсе никого не бывает. Только он. Саша. Ему было пятнадцать. Возраст, когда мир кажется одновременно огромным и тесным, когда внутри бурлят вулканы, а снаружи — панцирь из напускного безразличия. Он сидел, ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы потёртой куртки, и смотрел на мутную воду пруда. По поверхности, подгоняемые ветром, плыли жёлтые листья — медленно, бесцельно, как его собственные мысли. Сегодня он снова поругался с матерью. Кричал, хлопал дверью, ушёл из дома, сам не зная куда. Ноги принесли сюда, в парк, где он не был с детства — с тех пор, как отец ещё жил с ними и по воскрес

Лес в конце октября затихает не по-осеннему, а как-то особенно, будто прислушивается. Листья уже облетели, и деревья стоят голые, прозрачные, словно устыдившиеся своей наготы. Только ели да сосны хранят зелень, но и она кажется приглушённой, подёрнутой серой пеленой. Воздух пахнет прелью, грибами и той особенной, терпкой сыростью, что предвещает скорый снег. Михеич жил в лесу уже пятнадцатый год. Его избушка стояла в распадке, укрытая от ветров двумя пологими холмами, и со стороны была почти не видна — крыша вросла в мох, стены потемнели, и только тонкая струйка дыма из трубы выдавала жильё. Он сам срубил эту избу, когда ушёл из деревни, — ушёл не от людей, а от себя прежнего, от памяти, которая жгла сильнее любой печи. Ему было шестьдесят семь. Жизнь его делилась на две неравные части: «до» и «после». «До» — это жена, дочь, работа в совхозе, дом, хозяйство, планы на будущее. «После» — пустота. Жена ум..рла от рака, дочь уехала в город и растворилась там, изредка присылая открытки н

Окраина посёлка упиралась в старый, заброшенный сад. Яблони здесь давно одичали, ветви переплелись, и летом сквозь густую листву едва пробивалось солнце. Местные ребята обходили это место стороной — не потому, что боялись, а потому что рядом, за покосившимся забором, стоял дом Ефима Петровича. Ефим Петрович был человеком угрюмым и нелюдимым. Он поселился в посёлке лет десять назад, купил старый дом на отшибе и жил один. Никто не знал, откуда он приехал, чем занимался раньше, есть ли у него семья. Он не ходил в гости, не звал к себе, на редкие приветствия соседей отвечал коротким кивком и спешил уйти. Дети его боялись — высокий, сутулый, с тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей, он всегда ходил в одном и том же засаленном ватнике и кирзовых сапогах. Взрослые говорили: «Не трогайте его, у каждого своя боль». Но какая боль может оправдать то, что творилось у него во дворе, никто не объяснял. А во дворе, на ржавой цепи, прикованной к старой будке, жила собака. Это была небольшая двор