Надежда Кольчевская

Утром Юля проснулась от того, что желудок издал такой звук, будто внутри пели киты. Она полежала, прислушиваясь к себе. Вчерашние слёзы, разговор с Лизой, Чандр на ногах — всё это смешалось в странный коктейль, от которого голова была лёгкой, а тело ватным. — Есть хочу, — сказала Юля пустому дому. Чандр, дремавший на крыльце, дёрнул ухом, но глаз не открыл. Она оглядела свои запасы. В холодильнике стояла литровая банка молока от бабы Ани, которую та неизменно приносила по утрам. И всё. Ни крупы, ни хлеба, ни яиц, ничего. Пирог был съеден в первые дни. Юля вспомнила народную мудрость, которую часто повторяла мама: «Помирать собрался, а рожь сей». Смысл был простой: даже если кажется, что конец, жить всё равно надо. Есть, пить, ходить в магазин, готовить завтрак. — Ладно, — сказала Юля. — Пойду рожь сеять. Она натянула те же джинсы, в которых приехала (других не было), ту же футболку, сунула ноги в резиновые сапоги, которые принесла баба Аня. В зеркало смотреться не стала. Знала, что уви

Апрель сорок шестого выдался на хуторе Липки тяжёлым, как похмелье. Снег сошёл ещё в марте, но земля не просыхала — чёрная, жирная, перемешанная с золой, она никак не отдавала тепло. А когда по просёлочной дороге, увязая в грязи, показалась телега с одинокой женщиной в тёмном платке, бабы у колодца замерли. Они узнали её сразу — Глафира Зорина возвращалась на пепелище, где три года назад немцы расстреляли всю её семью. И никто ещё не знал, что вместе с ней в этот хутор приедет тайна, которая перевернёт жизнь каждого. Апрель сорок шестого выдался на хуторе Липки тяжёлым, как похмелье. Снег сошёл ещё в марте, но земля не просыхала — чёрная, жирная, перемешанная с золой, она никак не отдавала тепло. По огородам, где ещё недавно стояли хаты, ветер гонял сухой бурьян, и старухи, выходя на улицу, крестились на восток, шепча что-то о конце света. На въезде, у покосившегося колодца, бабы полоскали бельё в корыте. Вода была ледяная, пальцы синели, но никто не жаловался — жаловаться в Липках был

– Подай соусник, только не этот, а с золотой каемкой, он солиднее выглядит, – раздраженный голос раздался из гостиной, перекрывая звон расставляемых бокалов. – И скажи, чтобы мясо было с кровью. Вадим терпеть не может пересушенную подошву. Анна молча кивнула самой себе, хотя муж не мог ее видеть. Она стояла у раскаленной плиты, осторожно переворачивая тяжелые куски говяжьей вырезки на чугунной сковороде. Масло сердито шипело, мелкие брызги обжигали кожу на запястьях, но она давно привыкла не обращать на это внимания. Вся ее жизнь за последние двадцать восемь лет состояла из таких вот мелких ожогов, которые она научилась терпеть ради идеального фасада их семьи. Она выложила мясо на подогретое блюдо, украсила веточками розмарина, достала из буфета тот самый соусник, который Игорь привез из командировки в Прагу, и наполнила его густым брусничным соусом. Аромат стоял невероятный, но самой Анне кусок в горло не лез. С самого утра она была на ногах: сначала поездка на рынок за свежайшей ферм