Валерий Московский

В избе стало тихо. Тишина эта была тяжёлая, как намокшая шинель. Верка за печкой затихла: то ли уснула от усталости, то ли притаилась, боясь дышать. Витька на сеновале ворочался, сухие доски скрипели под его худым телом. Тоня сидела на лавке в избе босиком, в той же рубахе, в которой выбежала к драке. Платок сбился на затылок, волосы рассыпались - редкие, с проседью. Она не зажгла лампу. Сидела в темноте, только лампадка перед иконой теплилась ровным жёлтым огоньком. Маленькая, нетленная. Тоня купила её ещё в сорок третьем, тогда бабка-нищенка пришла в деревню, продавала иконки и лампадки, говорила: «Возьми, дочка, будешь ждать - поможет». Тоня взяла. И ждала. Двенадцать лет. А теперь дождалась. С улицы донеслось тонко, жалобно, как у зверя, которого зажало в капкане. Плач. Тоня сначала не поверила. Подумала: ветер в трубе завывает. Но нет. Ветер стих, а звук остался. Он шёл оттуда, с огорода, от чёрной бани у оврага. Степан плакал. Она слышала это только раз в жизни, когда он провожал

Утро выдалось серое, морозное. Первый заморозок ударил под утро: лужи покрылись тонким ледком, трава у крыльца захрустела под ногой. Тоня вышла доить корову, и пар изо рта валил столбом. Степан спал на сеновале. Ночью он ворочался, что-то бормотал, но не стонал - вроде утихомирился. Тоня не стала его будить. Взяла ведро и понесла к колодцу, там уже собирались бабы. Колодец в Берёзовке был местом сбора, суда и сплетен. Журавль скрипел, как старая телега, вода тянулась тяжело со дна, холодная до ломоты в зубах. Сегодня у колодца стояли трое: Марфа Дмитриевна, её сноха Дуська и вечно любопытная Клавка-почтальонша. - О, Тонька идёт, - сказала Клавка, первой увидев фигуру в телогрейке. - Ну что, Воронцова, как оно? Приняла лагерника-то? Тоня не ответила. Поставила ведро на сруб, принялась крутить ворот. Марфа Дмитриевна маленькая, сухонькая, в чёрном платке - перекрестилась мелко, часто. - Господи Иисусе… Тоня, девонька, я тебе вчера хотела зайти, да побоялась. Ну как он? Не обижает? - Норм

Осень пятьдесят четвёртого года выдалась мокрая. Дожди зарядили с середины сентября: серые, нудные, как бесконечная колхозная страда. Дорогу развезло в кашу, телегу не протащить, а пешком - по щиколотку в грязи. Тоня стояла у калитки и смотрела на околицу. Короткое бабье лето давно кончилось. Ветер с поля тянул сыростью и прелой картофельной ботвой. Она куталась в старый ватник, тот самый, в котором ещё войну встречала. Ватник помнил всё: извещение о пропаже без вести, голодные похороны матери, первую запряжку в плуг вместо лошади… А вот мужа не помнил. Потому что мужа не было двенадцать лет. Двенадцать лет, - подумала она. - Целых двенадцать. Тоня переступила с ноги на ногу. Кирзовые сапоги чавкнули. - Чего стою-то? Чего жду? - Прошептала она в пустоту. Но сама знала, чего. Третьего дня почтальонша Клавка прибежала запыхавшаяся. - Тонька! Письмо! Из района! Твоего Воронцова… амнистировали, что ли… Едет! Тоня тогда не заплакала. Взяла бумажку казённую, с печатями, прочитала два раза, п

Рассвет вползал в деревню крадучись: сначала серым, потом розовым, потом золотым. Петухи орали как оглашённые, где-то скрипела калитка, мычала корова - начинался новый день, такой же как вчера, и такой же, как завтра. Глава 1 Глава 2 Катерина шла домой. Ноги гудели, глаза слипались, в голове было пусто и звонко, как в колодце, куда бросили камень и ждёшь, когда долетит до воды. Она не знала, что скажет матери. Не знала, что будет делать. Знала только одно: спать. Упасть и спать. А потом... а потом видно будет. Она толкнула калитку. Прошла через двор. Поднялась на крыльцо. Вошла в избу. И застыла на пороге. Мать сидела за столом. Электрическая лампочка под потолком горела, хотя на улице уже светало, розовый рассветный свет пробивался в окно, смешиваясь с жёлтым светом лампы. В руках у матери была бумага. Та самая. С печатью и подписью председателя. Марфа подняла глаза. Лицо её, осунувшееся за ночь, казалось вырезанным из старого пергамента — столько на нём было морщин, столько прожитых

Катерина не спала всю ночь. Ворочалась на жёсткой лежанке, слушала, как дышат сёстры: Нюра ровно, по-взрослому, Люба во сне всхлипывала и звала мамку. Слышала, как мать вставала, как вздыхала, садясь на лавку, - долго, тяжело, будто мешки всю жизнь ворочала, а теперь и ворочать нечего, только память. Под утро забылась. И приснилась ей степь. Бескрайняя, жёлтая под синим небом. И она идёт по этой степи босиком, а трава мягкая, шёлковая, и ветер дует в лицо, и так легко, так вольно... - Катерина! Она открыла глаза. Мать стояла в проёме, подперев плечом косяк. В руке - заслонка от печи, чугунная, тяжёлая. - Вставай. Корова мычит, не доена. А тебе на ток идти. Катерина села. Сердце колотилось где-то в горле глухо, тревожно. Степь растаяла, осталась только пыльная изба, запах кислых щей и материнский взгляд, тяжёлый как жернов. - Мам... - начала она. - Потом, - оборвала Марфа. - Сперва дело. Катерина оделась, вышла во двор. Корова и правда мычала - просила есть. Катерина присела на низеньку

Пыль стояла столбом - густая, мучнистая, она оседала на лицах, забивалась в ноздри, скрипела на зубах. Августовское солнце 1955 года жгло затылки, спины, руки - всё, до чего могло дотянуться. Бабы работали молча, только веялки скрипели да зерно сыпалось в закрома сухим, усталым шорохом. Катерина стояла у лотка, подставляя лицо этой пыльной круговерти, и думала о том, что через месяц будет так же, через год - так же, через десять лет - всё так же. Та же пыль. Те же бабы. Тот же скрип. И горизонт всё там же, ни на шаг не ближе. - Кать! Не спи, просыплешь! - гаркнула тётя Дарья, проходя мимо с полным мешком на плече. Мешок был пуда два, не меньше, - но Дарья тащила его, как лошадь, привычно вобрав голову в плечи, и только жилы на шее вздувались тугими жгутами. Привыкла. Тридцать лет в колхозе - не шутка. Катерина дёрнулась, поправила лоток. Зерно текло ровно, монотонно, усыпляя. Краем глаза она всё косилась на горизонт - туда, где небо встречалось с полем в тонкой дрожащей линии. Пыталась