Светлана Епифанова

РАССКАЗ. ГЛАВА 2. Март подкрался к деревне неслышно, как вор. Ещё вчера сугробы под окнами стояли по пояс, а сегодня они вдруг осели, потемнели, и с крыш потянулись первые робкие ручейки. Солнце, которое всю зиму только светило, теперь начало греть — робко, неуверенно, но всё же греть. Сосульки на карнизах плакали прозрачными слезами, и капли их, падая в рыхлый снег, пробивали в нём глубокие

Электричка дёрнулась на стыке рельсов, и Вера очнулась от полудрёмы. За окном плыла непроглядная темень, словно поезд нырнул в чернильную реку и никак не мог вынырнуть. Часы на телефоне показывали без четверти двенадцать. Вагон опустел ещё на предыдущей станции. Последний пассажир — мужчина в мятом пиджаке — вышел, не оглядываясь, и теперь Вера сидела одна среди пустых скамеек, обтянутых потёртым дерматином. Она поёжилась. Глупо было ехать ночной электричкой, но машина сломалась в самый неподходящий момент, а отец ждал на даче — обещала помочь с забором. Сорок минут до станции. Потерпеть можно. Вера снова закрыла глаза. Холодок пробежал по затылку. Она открыла глаза и увидела напротив старуху. Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Тёмное пальто с разномастными пуговицами, выцветший платок, стоптанные войлочные ботинки. Лицо изрезано морщинами, как пересохшая земля. Вера вздрогнула. Остановки не было. Двери не открывались. Откуда? — Дочка, — проскрипела старуха, — ты девочк

Она лежала на воде и вдруг заплакала, накрыв ладонью вход в своё лоно и плотно сжав бёдра так, что пальцы хрустнули. «Будет больно наверняка мне и мерзко очень, – продолжала она думать и лить слёзы, – никогда не прощу я позора себе и бесчестия, но только так смогу выжить. Будет то за свободу плата моя. Невинность свою потерять в любви желала, на алтарь чувств и сильных, и светлых к мужчине любимому возложить её, но понимаю теперь, что лишь мечты это и девичьи, и наивные, и неосуществимые тут. Но уйти смогу, убежать, как можно дальше вглубь материка, где нет атлантиидов гнусных и законов их ужасных. Туда, где живут соплеменники мои, рассказывала мать мне о них. Добрые и хорошие люди они». Из купальни доносились тихие всхлипывания рыдающей ливианки, планирующей своё бегство путём своего же позора. Солёные слёзы сразу смешивались с вечной солью моря, но она уже всё решила. Эхотея внезапно встрепенулась, перевернулась на живот и, резко взмахивая руками над водой, поплыла к берегу, где один