Галина Славкина(Киселёва)

Фарфоровая тарелка с недоеденным грибным крем-супом стояла на самом краю стола. Роман уже собирался отодвинуть ее и попросить счет, когда услышал тяжелое, сбитое дыхание. Он повернул голову. Прямо возле его локтя стояла девочка. Мешковатая, явно с чужого плеча бордовая куртка со сломанной собачкой на воротнике. Из-под выцветшей вязаной шапки торчали слипшиеся от мокрого снега русые пряди. От ребенка тянуло сырой шерстью и морозом. Девочка не смотрела на Романа. Ее огромные, потемневшие глаза были прикованы к тарелке. — Папа, можно я доем за тобой? — прошептала голодная девочка, машинально облизывая обветренные губы. Роман замер, так и не достав бумажник из внутреннего кармана пиджака. Короткое обращение пробрало до самых печенок так сильно, что на секунду перехватило дыхание. В груди стало совсем тошно, будто камень придавил — это чувство он безуспешно пытался заглушить работой последние восемь лет. С того самого ноябрьского вечера, когда его семья не вернулась домой из-за нелепого не

Чужой секрет Холодный ноябрьский ветер хлестал по стеклу мокрым снегом. Вера поёжилась, хотя печка еле грела. Рядом за рулём сидел Кирилл, её гражданский муж: вечно в мазуте, но родной. — Вер, я понимаю, как это дико звучит, — он не отрывал взгляда от размокшей просёлочной дороги. — Но кредит мне не дадут. Ты же знаешь. А твоей бабушке операцию перенесли на декабрь. Ждать нельзя. Я нашёл для тебя работу: одни люди ищут сиделку. Вера молчала. Бабушка таяла на глазах, а счёт из клиники был для неё неподъёмным. Кирилл работал на шиномонтаже. Они жили в съёмной однушке. — Кто эти люди? — спросила она. — Фамилия — Корзухины. Строительный бизнес. Старую хозяйку зовут Антонина Павловна. У неё инсульт. Домом правит невестка Алла и её помощник Виталий. Я там раньше работал водителем и ушёл. А сейчас у меня там знакомый остался, работает, он и сказал, что нужна сиделка. Алла платит много, но ты должна быть незаметной. Если почуешь неладное — уходи. Плевать на деньги. Вера посмотрела на

Акушерка Зинаида Федоровна принимала роды в Камышинском роддоме уже двадцать третий год и давно научилась не удивляться ничему. Но в ту ночь - февральскую, метельную, когда за окном выло так, что дребезжали стекла в рамах, - она все-таки удивилась. Двойня родилась у Полины Веретенниковой в половине третьего ночи. Сначала - мальчик. Крупный, горластый, с густыми темными волосами. Потом, минут через двадцать - девочка. Меньше, тише, с таким выражением на сморщенном личике, будто уже всё про эту жизнь знала и заранее была не рада. Полина лежала с закрытыми глазами и не спрашивала - кто, сколько, как. Это Зинаиду Федоровну насторожило больше, чем что-либо. «Полина. Полина, смотри - двое у тебя.» Полина открыла глаза. Посмотрела. Закрыла снова. Зинаида Федоровна видела всякое. Видела, как рожали и плакали от счастья, и плакали от горя, и не плакали вообще - как камень. Полина была камнем. Ей было двадцать шесть. В Камышин приехала год назад откуда-то из Саратовской области - никто толком не

— Отпусти, куртку порвешь! — хриплый, простуженный голос перекрыл гул вечернего проспекта. Руслан резко обернулся. Его шестилетний сын Макар, вместо того чтобы послушно идти к припаркованному внедорожнику, намертво вцепился обеими руками в грязный рукав чужого мальчишки. Тот сидел прямо на сыром асфальте у входа в метро, подстелив под себя кусок пупырчатой пленки. — Макар, немедленно подойди ко мне, — Руслан сделал шаг вперед, чувствуя, как под подошвой дорогих туфель хрустит уличная слякоть. Но сын даже не обернулся. — Он мой брат, пап! — звонко закричал Макар на всю улицу. — Я никуда без него не поеду! Уличный мальчишка, которому на вид было около десяти лет, перестал вырывать свой рукав и исподлобья посмотрел на мужчину. В тусклом свете уличного фонаря Руслан увидел острые скулы, потрескавшиеся губы и огромные, пугающе темные глаза с чуть вздернутыми уголками. У Руслана в груди всё неприятно заныло. Воздуха вдруг стало не хватать. Он знал этот взгляд. — Макар, отойди от него, — гол