Светлана Серебрякова (Пиденко)

Скотч противно заскрежетал, разматываясь с пластикового ролика. Максим рванул клейкую ленту зубами, прилепил на дно картонной коробки и с силой провел ладонью. Коробка гулко хрустнула. Галина Петровна стояла в проеме прихожей. Не проронив ни звука, она наблюдала за сыном. Тот методично опустошал нижнюю полку шкафа с ее постельным бельем. На старом ламинате уже высились три башни из разнокалиберных коробок. Рядом лежали рулоны пупырчатой пленки и стопка плотных черных мусорных пакетов. — Мам, ну не стой над душой, — Максим смахнул стопку наволочек в картонное нутро, даже не обернувшись. — Мы же договаривались. Ты сама понимаешь, реалии такие. Ирине рожать через месяц. Нам в нашей студии троим просто не развернуться. Там коляску поставить некуда, мы об нее спотыкаться будем. — Мы не договаривались, сынок, — будничным тоном ответила Галина Петровна. Она аккуратно поправила ворот своей старой вязаной кофты. — Ты поставил меня перед фактом по телефону в прошлый вторник. И даже не спросил, х

- Чего, дед? Таблетку? Воды? – Лёшка, сидя за стенкой, чутко прислушивался, не проснётся ли дед, и как только услышал, что дед заворочался, был уже тут как тут. Дед теперь всё больше спал, да и с кровати не вставал уже. Все знали, что он умирает. И сам дед Пахом знал, так и сказал неделю назад, когда утром встать не смог: «Всё, пришло время. Долго вас мучить не буду. Быстро отойду». Врачей, конечно, вызывали, те только руками развели, мол, что вы хотите, дедуле девяносто восьмой год, но таблетки какие-то всё-таки выписали. «Да что они понимают? – Злился про себя Лёшка, подслушавший разговор мамы с врачами. – Дед он ещё ого-го какой. Да они ещё неделю назад на рыбалку ходили. А в прошлом месяце на юбилее бабы Оли дед и на гармони играл и песни пел. Вприсядку, как порой на праздниках, уже не вышел, но ногой лихо в такт музыки притопывал». Нет, Лёшка верить не хотел, что дед умирает, он даже спросил у него об этом. - А как же, каждому свой черёд будет. Сейчас, стало быть, мой пришёл. – Де

Мама вернулась с пустыми руками. Как всегда. Я стояла у окна и смотрела, как она идёт через двор – мелкими ровными шагами, ритмично, будто внутри неё тикает часовой механизм. Двадцать лет. Каждый день. Утром она надевала пальто, прикалывала к воротнику брошь с потускневшей голубой эмалью и уходила. А через сорок минут возвращалась. Молча вешала пальто. Молча ставила чайник. И ни разу – ни единого раза – не принесла домой ни письма, ни посылки, ни открытки. Я спрашивала. Конечно, спрашивала. Мне было пятнадцать, когда я впервые заметила этот ритуал. Раньше не обращала внимания – подросток, своя жизнь, свои дела. А тут увидела случайно: суббота, дождь стеной, а мама застёгивает пальто. Я сказала – мам, куда ты, льёт же. Она ответила: привычка, ноги сами несут. И ушла. Вернулась через сорок минут, мокрая до нитки. Повесила пальто на батарею. Поставила чайник. В двадцать я спросила снова. К тому времени я уже жила отдельно, приезжала по выходным. И каждый раз, во сколько бы ни пришла, заст