Елена Каракаш

— Дарина, прекращай этот концерт. Нам обоим давно всё ясно. Влад с раздражением дернул молнию на объемном кожаном чемодане. Металлические зубья разошлись с противным скрежетом. В просторной студии, заставленной дорогими вещами, было прохладно — отопление еще не дали, а за огромным панорамным окном накрапывал мелкий октябрьский дождь. Дарина стояла у кухонного острова, намертво вцепившись пальцами в край столешницы. Рядом на тарелке остывали сырники, которые она встала готовить в семь утра. — Что именно нам ясно? — ее голос дрогнул, сил совсем не было. — Мы прожили вместе два года. А сейчас ты собираешь вещи, потому что твой отец щелкнул пальцами? — Мой отец, — Влад раздраженно выдохнул, проверяя документы, — перекрыл мне финансирование. Сказал, что я слишком много развлекаюсь. Утром позвонил его помощник. Меня отправляют в филиал в Эмираты. Жить буду в корпоративной квартире, подотчетно. Шаг влево, шаг вправо — блокировка всех карт. — Я могу поехать с тобой, — Дарина сделала шаг вперед

Петля на дверце шкафа скрипнула так противно и тонко, что Тоня мгновенно открыла глаза. В спальне было темно, только тусклый свет от уличного фонаря ложился на смятую половину кровати. Муж Вадим спал, отвернувшись к стене, и тяжело дышал носом. Тоня прислушалась. Скрип доносился из соседней комнаты. Из ее рабочего кабинета. Она спустила ноги на прохладный паркет, накинула халат и бесшумно вышла в коридор. В квартире пахло аптечными каплями и старыми шерстяными вещами — запахами, которые привезла с собой Римма Аркадьевна, мать Вадима, гостившая у них уже третью неделю. Узкая полоска света падала на ковер из-под приоткрытой двери кабинета. Тоня подошла вплотную и заглянула в щель. Римма Аркадьевна стояла спиной к двери. На ней была выцветшая фланелевая ночная рубашка. Пожилая женщина методично, ящик за ящиком, проверяла содержимое письменного стола. Прямо сейчас ее узкие, сухие пальцы перебирали плотные пластиковые папки с договорами на поставку оборудования — Тоня работала ведущим логис

Алёна как раз вынимала из холодильника фарш, когда Борис, не разуваясь, сказал, что к восьми придёт Диана и нужно приготовить что-нибудь приличное. Сказал он это тем тоном, каким обычно просят купить хлеб по дороге домой, и именно эта будничность ударила сильнее всего. Лампа над столом светила резко, белым кругом, и фарш в миске казался серым, почти холодным. От разделочной доски тянуло сырым луком, на губах оставалась соль, потому что минуту назад Алёна попробовала смесь на вкус. Холодная ручка холодильника скользнула в пальцах, и она дважды промахнулась мимо края миски, прежде чем повернулась. Борис стоял у двери с пакетом в руке, уже без спешки, уже как дома. Синяя рубашка, закатанные рукава, усталое лицо человека, который считает себя правым просто потому, что давно не слышал слова «нет». — Кто придёт? — Диана. К восьми. Не смотри так, Алён. Давай спокойно. Надо же как-то по-человечески. Он прошёл на кухню, поставил пакет на стул и заглянул в раковину, словно проверял, много ли ещё