ольга алёшина сырбу

Октябрь всегда пах для Ильи Зарецкого сырой землей, увядающими листьями и безысходностью. Для окружающих он был успешным, жестким бизнесменом со стальной хваткой. Человеком, чье состояние исчислялось сотнями миллионов, чье расписание было забито на месяцы вперед. Но стоило наступить октябрю, как этот сорокадвухлетний мужчина с волевым профилем и сединой на висках превращался в человека, который медленно задыхается от чувства вины. Восемь лет назад, именно в такой промозглый осенний день, его жизнь раскололась надвое. Они с Зоей поругались утром. Глупо, зло, из-за какой-то ерунды — он снова отменил их поездку на её день рождения ради «важных переговоров». Зоя плакала, собирая сумку. Она не кричала, просто тихо сказала, что устала быть пустым местом в его идеальном графике. А он, взбешенный её упреками, бросил ей вслед слова, которые теперь выжигал каленым железом на собственной душе каждую ночь: «Уходи и не возвращайся!» Она и не вернулась. Через час её машина, вылетев на скользкую от

Свёрток в мусорном баке шевельнулся — и Виталий Кашин выронил сигарету. Секунду назад он просто стоял у заднего двора районной больницы, привалившись к стене, и думал о том, что левая рука в гипсе чешется невыносимо, а правой он сегодня отжал ровно восемнадцать коридорных палат, три лестничных пролёта и туалет для посетителей — тот, где вечно подтекает бачок. Думал о том, что Лена обещала принести с дежурства пирожки, а пирожки Лены — единственная причина, по которой утро понедельника вообще имеет хоть какой-нибудь смысл. Думал о всякой ерунде, короче, потому что думать о серьёзном он разучился ещё в колонии, где серьёзные мысли вели в такие места, откуда не возвращаются. А потом свёрток шевельнулся. Виталий подошёл, наклонился, одной рукой разгрёб мятый картон и мокрый полиэтилен — и увидел перевязанный бинтом комок, из которого торчал крошечный синюшный кулачок. Всё, что было дальше, его тело сделало само. Четыре года без скальпеля, без перчаток, без нормального стола — но руки помни

Лидия стояла на пригорке и смотрела на родное село. Оно раскинулось в низине, вдоль неширокой речки, и отсюда, сверху, казалось таким же, как и шесть лет назад. Те же крыши, те же огороды, тот же плетень у крайней избы. Только тишина стояла над ним непривычная, тяжёлая. Раньше, бывало, всегда какой-то звук долетал: петухи перекликаются, бабы на речке бельё полощут, ребятня гомонит. А сейчас тихо.