Нина Ковжун

Ирина стояла у окна и смотрела, как Олег запихивает в багажник своей старенькой Тойоты два чемодана. Два чемодана из тридцати двух лет совместной жизни. Как это вообще возможно? Как можно уместить три десятилетия в два дурацких чемодана? — Ты что, серьёзно? — спросила она, когда он вернулся за курткой. Голос дрожал, хотя она клялась себе не показывать слабость. — Ир, мы это уже обсуждали, — Олег не смотрел ей в глаза. — Мне шестьдесят. Я хочу пожить для себя. Понимаешь? — Для себя? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что впору было открывать аптеку. — Ты уходишь к сорокалетней разведёнке с ребёнком, и это ты называешь «жить для себя»? Он поморщился. Видимо, правда резала слух. — Валерия меня понимает. Она другая. С ней я чувствую себя молодым. — Молодым, — повторила Ирина. — Тебе шестьдесят, Олег. Шестьдесят! У тебя проблемы с давлением, ты пьёшь таблетки от холестерина, по утрам стонешь, когда встаёшь с кровати. Какая молодость? — Вот именно поэтому я и ухожу! —

Я подаю на развод, — сквозь зубы прошипел Павел, глядя на меня так, будто я была не женщиной, с которой прожил четырнадцать лет, а нашкодившей кошкой, ободравшей его любимый диван. Я замерла у плиты. Ложка, которой я мешала борщ, глухо стукнулась о край кастрюли. В груди что-то оборвалось, но, странное дело, мне не хотелось плакать. Наверное, все слёзы по этому браку вышли год назад, когда я нашла в его кармане чек из гостиницы. Я тогда промолчала, проглотила, как всегда. И теперь он смотрел на меня с таким презрением, словно это я была виновата во всём. Паш, давай не при детях, — тихо попросила я, кивнув на закрытую дверь комнаты, где наш восьмилетний Серёжка делал уроки. А что мне дети? — повысил он голос, раздуваясь от праведного гнева. — Я тут пашу как лошадь с утра до ночи, а дома вечно бардак! Ты посмотри на себя! Опять в этом старом халате, с этой вечной мигренью! Матери вчера звонил, она сказала: настоящая женщина должна мужа встречать при полном параде, а не с опухшими гл