Игорь Мишкин

Когда судью Ларину втолкнули в нашу камеру с разбитым лицом и в рваной робе, я сначала даже не узнала её. Только когда она подняла голову и наши взгляды встретились, в памяти всплыл тот февральский день пятилетней давности. Я снова услышала её монотонный голос, зачитывающий мне приговор. Она даже не смотрела на меня тогда, просто перечисляла статьи и сроки. Десять лет колонии строгого режима за случайность, которую я не начинала, и за исход, которого не планировала. Она слушала прокурора, что-то записывала в блокнот, но я была для неё не человеком, а очередным делом в годовой статистике. Я кричала ей тогда, что свидетели лгут, что меня подставили, но она лишь сухо стучала молотком по столу. А теперь она стояла передо мной — беспомощная и напуганная. В её глазах был тот же ледяной ужас, который сковал меня пять лет назад. Только я знала то, чего не знала она: в этой камере её ждёт не просто заключение, а настоящая расправа. Остальные девять женщин помнили её так же хорошо, как и я. Они