Любовь Копейкина (Клименко)

— Александр Сергеевич, это безумие. Вы же понимаете, что без стационара, без постоянного наблюдения и, главное, без химии, счет пойдет даже не на месяцы. На недели. Вы профессор, вы же не какой-то знахарь из глуши, чтобы верить в чудесное исцеление воздухом. — Я и не верю, Петр Ильич. Я просто не хочу, чтобы мои последние недели пахли карболкой и хлоркой. И не хочу видеть, как вы все прячете глаза, заходя ко мне в палату. — Но там никого нет! Это тайга, глушь, болота. Случись приступ — скорая туда даже не доедет. Вы умрете в одиночестве, в грязи. — Зато я умру свободным. И, Петр, давай честно: я видел сотни смертей в этих стенах. Я знаю, как выглядит этот конец под писк мониторов. Позволь мне выбрать свой собственный сценарий. Ключи от кабинета на столе. Прощай. Дверь кабинета главврача закрылась с тяжелым, окончательным щелчком, отрезая Александра от тридцати лет его жизни. От бесконечных дежурств, консилиумов, научных статей и борьбы за чужие жизни, которую он теперь проиграл в битв