5. Осколок спортивный.
Уроки физкультуры в деревенской школе были своеобразными: в теплое время года небольшая разминка на площадке около разрушенной церкви, а потом игра в волейбол. Конечно, никакой спортивной одежды не было, складировали в кучу одежду, в которой приходили в школу, и играли. В футбол практически не играли, жалели обувь, кеды были в диковинку. Запомнились как праздник занятия, на которых стреляли из мелкокалиберной винтовки в единственную мишень, которую ставили около остатков стены разрушенной церкви. Зимой же были лыжи, даже девочек пытались «поставить под ружье» (получалось плохо). В хорошую погоду кататься на лыжах было одно удовольствие. Переходили через замерзшую Цну, а потом километра полтора по лугам и обратно. В ветреную погоду на голых лугах удовольствия было минимум, естественно, сачковали. Крепления были под валенки.
Вообще, уроки физкультуры считались какой-то дурацкой забавой. Физически деревенские ребята были достаточно развиты, работы дома хватало: огород копали лопатами, пилили и кололи дрова на зиму, носили воду из колодцев, кормили скотину. Весной в половодье мы на лодке (обычно это деревянная лодка длиной шесть метров, сделанная из «теса» и хорошо просмоленная) небольшой командой с нашей улицы забирались на несколько километров вверх по Цне, течение было сумасшедшее, гребли, пока хватало сил. Зато верхом блаженства было возвращение назад по течению. Круто было переплыть Цну, когда вода после половодья спадала и прогревалась. На берегу после такого заплыва валились на землю, чтобы отдышаться. Основным транспортным средством личного пользования был велосипед. Запомнилось, как летом мотались на велосипедах километров за шесть за земляникой на узкоколейку, причем часть лесной дороги была в виде зыбучего песка. Почему так далеко, хотя лес был от деревни километрах в двух с половиной? Дело в том, что в лесу землянику приходилось все-таки искать, а насыпь узкоколейки буквально была красной от ягод. Узкоколейка была построена в то время, когда электричества в деревне еще не было. По ней возили на спиртзавод торф, который добывали на Тюрлюковом болоте. После того, как в районе появилось электричество от Куйбышевской ГЭС, узкоколейку забросили, людей там было мало, а ягод полно. В карьерах, которые остались от добычи торфа, знатоки ловили карасей, а насыпь узкоколейки стала естественным ягодником. В девятом-десятом классах я учился в средней школе № 1 в Сасове. Там был отличный спортзал. Запомнилось, что на гимнастических снарядах я работал плохо, не хватало техники. Ребята отлично играли в баскетбол, я же даже правила не знал, осваивал на ходу, да и рост был 162 см. Кстати, к игровым видам спорта я совершенно равнодушен, иногда за компанию смотрю по телевизору финалы чемпионатов мира по футболу или хоккею. Зато на лыжах я был в первых рядах. Это и не удивительно, поскольку на выходные в деревню часто добирался на лыжах, а это порядка 25 км. Весной, когда дороги подсыхали, этот путь я проделывал на велосипеде. В институте, когда на первом курсе выбирали вид спорта, я остановился на секции спортивного ориентирования как самой прагматичной и приближенной к природе. На первых же зимних соревнованиях по маркированной трассе получил третий разряд, хотя никогда к разрядам не стремился. Потом пошло по нарастающей - сначала я бегал в команде на дневных соревнованиях, затем в команде на ночных, а потом личником на ночных. По-моему на втором курсе тренер предложил пойти на зимние каникулы в поход по Северному Уралу, я отказался. Был соблазн, но надо было съездить к родителям в деревню, на летних каникулах я был в стройотряде. С организованным спортом я вскоре покончил. На весеннем слете я в команде с моей будущей женой (еле уговорил ее) и первокурсником очкариком участвовал в ночных соревнованиях. Это было настоящее родео. Парнишка постоянно падал, отставал, моя будущая жена хоть и бежала, но жаловалась, что у нее мокрые ноги. Короче, кое-как добрели до первого контрольного пункта, отметились, после чего мне невестой был предъявлен ультиматум «либо я, либо ориентирование». Был принят первый пункт ультиматума. Так или иначе «спортом» я занимался всю жизнь. В студенчестве зимними вечерами, одурев от учебы, брал лыжи, садился в 24-й трамвай и ехал в Измайловский парк. В парке часа полтора гонял по освещенным аллеям. В выходные иногда на электричке ехали компанией до Усова (это «аппендикс» на Белорусском направлении железной дороги), а потом на лыжах шли в сторону Москвы. По дороге делали остановку, разводили костер (благо ельников было достаточно), растапливали снег и варили пельмени. Иногда позволяли себе немного водочки. Весной и осенью – походы. Очень любили окрестности Полушкина (это приблизительно 70 км по Белорусскому направлению железной дороги). Палатки ставили на довольно высоком пригорке, а воду брали внизу в роднике практически у самой кромки Москвы-реки. Весной играли в «волейбол», много гуляли, ухаживали за девушками, иногда пытались ловить рыбу. Осенью много времени отнимало приготовление пищи, было проблемно найти относительно сухие дрова. Иногда везло, набирали кучу грибов. Конечно, изюминкой осеннего похода были двадцать грамм водки, девушки хоть и гримасничали, но тоже пили. Эти увлечения (лыжи, велосипед, походы) остались со мной на всю жизнь. В свою веру я обратил и жену. Родом она из Кизляра (это равнинный Дагестан, низовья Терека), знаменитого своим коньячным заводом. Постепенно она научилась, и плавать, и ходить на лыжах, и собирать грибы. Да и сейчас в более чем зрелом возрасте мы «гоняем» на велосипедах по донской степи, ну а если быть более скромными – это шесть-восемь километров по «дачным» окрестностям и берегу Дона.
6. Осколок романтически-познавательный.
Как-то так получилось, что меня всю жизнь тянуло посмотреть, что же там, за поворотом. Это не было желанием прилететь или приехать куда-то, поселиться в отеле, проехать на экскурсионном автобусе, послушать гида, подремать, хотя это тоже не исключалось. Нет. Хотелось пройти по земле собственными ногами, посмотреть вокруг, пообщаться с людьми. Это желание осуществлялось почти естественным образом и в студенчестве, и потом, но жить в основном приходилось в палатках, заводских общежитиях и гостиницах, мотелях, на турбазах. Если просто перечислить названия крупных городов и не очень крупных, то получится список, внушающий уважение. Латвия: Рига, Юрмала, Саласпилс, Сигулда; Украина: Киев, Одесса, Ровно, Житомир, Черкассы, Харьков, Запорожье, Джанкой (Крым был еще украинским); Армения: Ереван, Эчмиадзин, Ленинакан, Кировакан, Дилижан, Спитак, Айрум, Горис; Грузия: Тбилиси, Гори, Боржоми, Сухуми (тогда еще Грузия); Азербайджан: Баку, Кировабад; Казахстан: Алма-Ата, Караганда, Темиртау; Белоруссия: Витебск; Россия: Москва, Ленинград, Краснодар, Сочи, Новороссийск, Псков, Тула, Новомосковск, Воронеж, Череповец, Рязань, Новосибирск, Иркутск, Ангарск, Усолье-Сибирское, Мирный. В Латвии я прошел пешком значительную часть побережья Юрмалы, то же можно сказать и о латвийской Швейцарии – парке Гауя около Сигулды. В Ровно мне очень понравился внешний вид домов. Айрум – персиковая столица Армении, Эчмиадзин – резиденция католикоса Армянской церкви, Дилижан – замечательные горы, «мочевой пузырь» Армении. Алма-Ата – конечно, спорткомплекс Медео, горы Заилийский Алатау с суровыми ущельями и турбазой «Горельник». Новосибирск – Академгородок, университет, водохранилище на Оби, Усолье - Сибирское – остров Варначный на Ангаре. Особняком стоит путешествие в горы на северном Байкале в 1971 году, хронологически оно относится к студенческому периоду. К этому путешествию мы готовились еще в Москве, формировалась группа с нашего курса, все стройотрядовцы. Но получилось так, что состав группы в силу разных причин в реальности оказался другим: Миша Савоськин (Москва), Боб Карнав (Рязань), Коля Гладких (Орел), Пауль Леппик (Алма-Ата), Наташа Фокеева (Сызрань), ну а я был из Рязанской области. Миша, Боб и Пауль окончили четыре курса, остальные – три. Миша был в факультетском профкоме, он после выпуска окончил курсы французского и несколько лет преподавал тепловые дисциплины где - то в Центральной Африке, потом работал на кафедре АСУ в МЭИ. Его мать Савоськина Зинаида Ивановка, обаятельная женщина, была начальницей нашего курса. Боб замечательно рисовал, без него не обходился ни один выпуск факультетской стенгазеты. Пауль за все время обучения в институте не получил ни одной четверки, был оставлен в аспирантуре, защитил диссертацию, какое-то время работал на кафедре, потом перешел в Курчатовский институт, о нем можно прочитать в справочнике «Кто есть кто в атомной промышленности России». Наташа вышла замуж за алжирского студента, жила какое-то время в Алжире (городе), погибла там вместе с сыном в автокатастрофе. На Байкале я уже был после первого якутского стройотряда. Добрались на «Ракете» большой группой из Иркутска до поселка Листвянка, лил жуткий дождь, Байкала практически не было видно, пересидели под навесом в какой-то забегаловке и отправились назад в Иркутск, в этот же день был самолет в Москву. Хотелось же посмотреть весь Байкал, побродить по горам, почувствовать колорит Сибири. В этот раз желание осуществилось. Получив в стройотряде аванс (часть отряда еще некоторое время работала на Вилюе) и какое-то количество продуктов (Миша постарался), мы на МАЗе добрались до Мирного, а далее самолетом – до Иркутска. В иркутском турклубе нам помогли с выбором маршрута. А далее все было делом техники. По Байкалу «ходил» большой пароход «Комсомолец». Маршрут его был своеобразный, он плавал «зигзагом» от порта к порту, которые находились по обоим берегам Байкала. Это нас устраивало в полной мере. До Листвянки мы добрались на «Ракете». Пароход отправлялся на следующий день. По совету ребят из иркутского турклуба переночевали у иркутского художника Леви, он летом жил в своем доме в Листвянке и охотно принимал туристов. Ночевка прошла по всем законам туристского жанра: после знакомства нами был накрыт стол (естественно, был и спирт, в Якутии он стоил дешевле, чем в Иркутске), было много разговоров, Леви было что рассказать. Здесь же присутствовал пес Кучум, как выяснилось, алкаш, приучили туристы. Леви сказал, что он будет заглядывать в глаза, пока не получит пару кусков хлеба, слегка сдобренных спиртом. Действительно, получив от нас требуемое, он отправился спать. Ночевка была чисто туристской, поставили палатки около дома. Ну а Наташе Леви отвел место в доме, вместо постельного белья был спальный мешок. На следующий день на местном катерке перебрались из Листвянки в порт Байкал, откуда уходил Комсомолец. И Листвянка, и порт Байкал находятся у истока Ангары, только на ее разных берегах. Комсомолец был очень демократичным пароходом. Купили палубные билеты, поставили на палубе две палатки, и водная часть путешествия началась. Берега на Байкале довольно живописны, хотя имеются и не очень привлекательные места. Так, мы с нетерпением ожидали увидеть Ольхонские ворота. Их мы увидели, но сам остров Ольхон показался безлесным и довольно унылым. Еда была из собственных запасов, правда, на какой-то пристани купили омуля (браконьерского). Лов омуля в Байкале в то время был запрещен, ликвидировали последствия чехословацкой концессии озера. Чай у нас был плиточный, заваривали кипятком из крана, который был выведен на палубу. Каждая трапеза сопровождалась символической порцией спирта, управлял раздачей спирта Миша, мерной посудой была крышка от его фляжки. Пауль, он был кандидатом в мастера спорта по теннису, и Наташа от спирта отказывались. На пароходе познакомились с двумя ребятами из Иркутска. Если у нас были довольно объемные рюкзаки, то их рюкзаки были совсем тощими. Как они пояснили, у них в рюкзаках были в основном охотничьи припасы и немного муки и соли. Где-то в тайге у них было зимовье, еду, они собирались добывать охотой, у них были ружья. Запомнилось, что ночью нас потеснили, пришлось убрать одну палатку. Кажется, это было в Усть - Баргузине. Было довольно много пассажиров и, самое главное, было несколько довольно больших лодок. Сошли мы в бухте Хакусы на бурятском берегу, это недалеко от Нижнеангарска. К моменту высадки разыгрался шторм. Катерок с автомобильными покрышками на бортах, который прибыл за пассажирами, сильно швыряло около борта Комсомольца, палубу иногда перехлестывала вода. Наташу приняли наши знакомые из Иркутска, ну а остальные просто попрыгали на палубу катера. Поскольку мы высаживались последними, катер быстро отчалил, вымокли не очень сильно. На берегу был крохотный поселок. Окрестности – живописнейшие. Рядом с поселком был горячий радоновый источник, можно было искупаться в бассейне, а проще говоря – в небольшом деревянном «загоне». Нас предупредили, что увлечение купанием влияет на сердце, мы, естественно, водными процедурами не злоупотребляли. Наташа с большим удовольствием помыла голову, вместо шампуня было хозяйственное мыло. В местной «фактории» мы договорились, что у них можно оставить на хранение продукты до нашего возвращения, после чего тронулись в путь, конечной целью нашего похода было горное озеро Фролиха. Многие детали маршрута я уже не помню, но основные моменты в памяти сохранились. Сначала в соответствии с «самопальной» схемой шли по берегу Байкала по тропе, которая напоминала скорее дорогу. Через некоторое время вышли к речушке с низкими берегами, по-моему, она называлась Берея. Как и во всех байкальских реках, вода была абсолютно прозрачной, дно было как на ладони. После короткого совещания решили перейти речку вброд. Миша закатал штаны, с рюкзаком за плечами шагнул в воду и поплатился за авантюру, речка-то оказалась глубокой. Мы буквально извлекли Мишу из воды, схватив его за рюкзак. Перебрались на другой берег по поваленному дереву выше по течению. Еще какое-то время шли по берегу Байкала, далее уже более скромная тропа от Байкала уходила, и мы какое-то время шли по распадку между двумя небольшими хребтами. В двух или трех местах нас сопровождали возмущенные баргузинские белки, они не рыжие, а скорее черные. По пути встретили группу туристов из Красногорска. Ребята сильно отощали, они шли по маршруту четверной категории сложности, на перевале попали в метель, не смогли через него перебраться, пошли в обход, естественно, продукты закончились. Вместе немного отдохнули, ребята поделились впечатлениями и походной добычей, конечно, браконьерской. Они как раз шли от Фролихи, поэтому их рассказ нам пригодился. Мы, конечно, поделились с ними продуктами, они здесь в распадке собирались переночевать. Мы через некоторое время тоже остановились на ночлег, в распадке стало быстро темнеть, хотя склон одного из хребтов был наполовину освещен солнцем. На следующий день продолжили путь. Через некоторое время тропа начала забирать вверх, мы вышли к небольшому перевалу перед Фролихой. В некоторых местах тропа была достаточно крутой, Наташа скоро начала отставать, мне пришлось взять ее рюкзак, я шел замыкающим, Миша всегда удостаивал меня такой честью. Перевалив хребет, вышли к Фролихе там, где в нее впадают две речки с довольно спокойным течением: Левая и Правая Фролихи. От красоты окрестностей захватывало дух. Разбили лагерь, далее были только радиальные маршруты. Запомнились несколько эпизодов. Сначала обследовали берег одной из Фролих. По берегу вилась хилая тропа, которая кое-где вообще пропадала. Как выяснилось, в некоторых местах речку можно было перейти вброд по перекатам. Ниже одного из таких перекатов увидели несколько крупных рыбин, они иногда делали, как нам показалось, довольно ленивые движения, подбирали еду, которую несла река. Мы как-то разом нервно засуетились, начали налаживать удочки, ловить на берегу всякую живность. Но все наши усилия пропали даром. Сколько мы не подбрасывали наживку прямо перед рыбами, они ее упорно игнорировали, похоже, в прозрачнейшей воде было видно, что это обман. Наше исследование получило продолжение. Пару раз Миша рано утром уходил по тропе с ружьем и приносил приблизительно по десятку рябчиков, они кормились около реки. Его впечатления от охоты на рябчиков: «Дурная птица». После выстрела они не улетали, а удивленно рассматривали последствия, по сути, ожидая второй выстрел. Как нам показалось, мясо рябчиков отдавало березовыми почками, поэтому мы щедро добавляли черный перец и заливку от консервированного зеленого горошка, больше у нас ничего не было. Потом нам пояснили, что неприятный вкус у рябчиков «отбивает» брусничный соус. Боб и Коля «заболели» рыбалкой. На озере был плот, сооруженный неведомо кем, с этого плота они и рыбачили. Сначала они не очень удачно рыбачили около берега, а осмелев, стали заплывать на границу мелководья и глубины. Вот там рыбалка была замечательной. Остальные члены команды в основном активно знакомились с окрестностями. Нас манила гора, которая издалека казалась довольно безобидной. Визуально наметили маршрут и вчетвером тронулись «покорять» ее. Нашли брод на реке, перешли ее «почти посуху» и довольно быстро вышли к ручью Укоинда, по-моему, он так назывался. Наш план как раз и состоял в том, чтобы подниматься вверх по берегу ручья. Но, как говорится, все благие намерения ведут в ад. Берега ручья оказались непроходимыми, они заросли кедровым стлаником (у него шишки похожи на кедровые, только мелкие). Ручей нам только задавал направление, а передвигались мы от него на некотором расстоянии. Вершина горы приближалась, но тут Наташа сдалась, сказала, что дальше она не пойдет, устала. Сделали привал, отдохнули, пошли дальше. А тут Миша подкачал, упал и ударился коленом о камень. Кроссовки оказались не лучшей обувью для гор. Какое-то время он, хромая, шел вперед, скорость передвижения существенно упала. Решили, что дальше мы пойдем к вершине с Паулем, а болезные и уставшие останутся в промежуточном лагере со всем хозяйством, включая ружье. Налегке мы довольно быстро добрались до вершины, а точнее, до довольно обширного плато. Шли по сухим руслам ручьев, которые остались после таяния снега, все время, фиксируя ближние и дальние ориентиры нашего промежуточного лагеря. Вид открылся удивительный, он до сих пор как бы стоит перед глазами. С одной стороны Байкал с россыпью суденышек, с другой – бесконечная череда вершин, уже покрытых снегом, был конец августа. Спустившись на скальный выступ, который был виден и снизу, мы просто поразились его размерами. С некоторой опаской подошли к его краю и ничего не увидели, выступ имел отрицательный уклон. Вниз спускаться было легко, сухие русла ручьев оказались удобны для передвижения. Лагерь нашли без проблем, хотя Миша уже изнервничался, думал, что мы заблудились. Оказывается, он пару раз стрелял, но мы выстрелов не слышали, горы все поглотили. Наверное, для таких случаев лучшим вариантом была бы ракетница, а еще лучше радиостанция. Дальше с черепашьей скоростью пошли к основному лагерю. Миша хромал, но держался молодцом. К реке подошли уже затемно, искать брод было бессмысленно, тем более, что лагерь был напротив, на другом берегу. Перешли речку вброд, вода была в некоторых местах по грудь. Ох уж эти байкальские речки с ледяной водой. Наши рыбаки спали, костра не было. Первым делом приняли по двойной порции спирта, даже Наташа, кашляя и задыхаясь, выпила. Пауль от спирта категорически отказался, как выяснилось, зря. Что-то он застудил, уже в Москве ему дырявили задницу уколами. Ну а дальше как обычно: костер, ужин. Возвращались в Хакусы мы другим путем, хотелось получить дополнительные впечатления. Хотели, получили сполна. Наш обратный маршрут проходил по берегу озера Фролиха, затем через тайгу до бухты Аяя (аяя – в переводе с бурятского медведь), затем по берегу Байкала до Хакус. Этот путь мы планировали пройти за один день, хотя расстояние было приличное. Но в наши планы вмешались непредвиденные обстоятельства. Сначала вдоль Фролихи идти было легко, была тропа. А вот потом начались эти самые обстоятельства. Впереди оказались многочисленные нагромождения поваленных деревьев, последствия пожара, скорее всего – от молнии. Решили не возвращаться, а пройти через этот кошмарный участок. Близко от воды была чистая полоска камней, но идти по ней было небезопасно. Попробовали и отказались от этой затеи после того, как каждый по нескольку раз упал, поверхность камней была мокрой. В общем, кое-как прошли мы этот участок, но до Байкала добрались уже затемно. На наше счастье на берегу стоял вполне приличный дом, как потом выяснилось, здесь раньше была база геологической партии. Немного отдохнув, обследовали дом. В доме на полу обнаружили солому и позеленевшую картошку, больше ничего. Как туда попала солома – это загадка. Из продуктов у нас остались крошки от сухарей и маленькая баночка килек пряного посола. Сварили картошку, набрали голубики, она здесь была более крупной по сравнению с якутской. Казалось, что нет ничего вкуснее картошки со следами килек и кипятка с намятой голубикой. Переночевали в доме, а утром отправились в Хакусы, где нас ждали оставленные продукты и радоновый источник. Обратный путь на Комсомольце прошел без приключений, если не считать начавшийся дождь при подходе к конечному пункту. Пришлось снимать палатки и перемещаться в трюм. Ну а дальше как обычно: Иркутск, самолет, Москва. Запомнился отдых на турбазе в Пушкинских горах (Псковская область), я там был с женой. Конечно, сама турбаза, музеи в Михайловском, Петровском, Тригорском, Пскове – это здорово. С большим удовольствием вспоминаю концерт Елены Образцовой и Евгения Нестеренко в Святогорском монастыре. И место, и репертуар – все было просто великолепно. На турбазе в основном были москвичи и ленинградцы. К нам «прибилась» девушка из Москвы, она работала провизором в московской аптеке. Билетов на концерт у нас не было, так мы втроем перелезли через довольно высокую кирпичную монастырскую ограду. Я деталей этой операции не помню, по-моему, использовали растущие около ограды деревья. Вообще, наша комната на турбазе стала своеобразным центром притяжения. Почти каждый вечер собиралась компания, готовили глинтвейн на электрической плитке (красное вино, малина, какие-то пряности), обсуждали все на свете и, конечно же, события на Олимпиаде, был август 1980 года. Все были молоды, горели энтузиазмом. Именно в нашей комнате родилась идея организовать автобусную экскурсию по интересным окрестным местам для всех желающих. Договорились с водителем автобуса и экскурсоводом из Ленинграда (на автобусах «привезли» двухдневную экскурсию выходного дня из Ленинграда, автобусы простаивали), кинули клич, быстро собрали деньги, договорились в столовой о «сухом пайке». Пожалуй, это был один из самых интересных моментов в нашей поездке. Были в Печорах с действующим мужским монастырем, Изборске с его знаменитыми ключами, прослушали интереснейший рассказ о «пути из варяг в греки». Наши предки были отчаянными ребятами, по рекам с двумя волоками добирались из Балтики в Константинополь. Заключительным аккордом были благодарности, которые мы втроем принимали, сильно смущаясь. Впечатления от поездки на следующий день разошлись по турбазе, многие хотели чего-то подобного, но дальше разговоров дело не пошло. В 1975 году мы с женой были в гостях у родителей жены в Кизляре, это небольшой город на берегу Терека в равнинной части Дагестана километрах в семидесяти от Каспия. В окрестностях – станицы Гребенская, Червленная и другие, о которых упоминал Лев Толстой. Места исторические, это область Терского казачества. Были на Каспии в районе рыболовецкого порта Крайновка, купались в море. Берег около Крайновки песчаный, низкий, полоса прибоя настоящего моря метрах в ста от берега, а около берега мелководье. Что интересно, именно на мелководье были поставлены рыбацкие сети. Добирались до Крайновки на автобусе, нам достались места сзади, кажется, собрали всю пыль Прикаспийской низменности. Места очень унылые, основные «достопримечательности» – верблюжья колючка и перекати-поле. Заключительным аккордом нашего пребывания на Юге должен был стать Домбай. На автобусах с пересадками поздним вечером добрались до Теберды, в темноте поставили палатку на территории турбазы, переночевали, а на следующий день отправились в путь, решив добираться до Домбая своим ходом. Ничего не получилось, около Бадукского озера нас завернули на дорогу служащие заповедника. Запомнилось, что вода в озере очень чистая, но на дне полно консервных банок. Это и было причиной нашей депортации, предыдущие поколения туристов изрядно повсюду напакостили. На дороге нас подхватил водитель самосвала, весельчак-карачаевец. В Домбае строился интуристовский комплекс, он возил туда бетон. Вообще, места довольно обжитые, это не глушь сибирских гор. В Домбае поставили палатку, обустроились. Далее были только радиальные маршруты. Недалеко от Домбая на берегу реки Теберды был лагерь студентов географического факультета МГУ, у них была зональная практика. Начало их маршрута – берег Белого моря, конец – Абхазия, куда они должны были добираться через Клухорский перевал. Мы, сами недавние студенты, познакомились с ними и даже, по-моему, вместе были на Чучхурских водопадах. Их преподаватели очень много и интересно рассказывали об экзотичных растениях Домбайской долины. Были на Алибекском леднике. По пути на ледник – кладбище погибших альпинистов, светлая память этим смельчакам и романтикам. Надо заметить, что к нам всегда кто-то просился в компанию в наших путешествиях. По вечерам в палаточном городке был костер, к костру каждый приносил с собой немного дров. Исключение делалось только гитаристам. Приходили немцы, уже пожилые, пели тирольские песни. У меня сложилось впечатление, что они воевали в этих местах. Конечно, было много других путешествий, много интересных встреч.
7. Осколок стройотрядовский.
Мой первый стройотряд был на Красноярскую ГЭС. Около набережной Дивногорска, города строителей и эксплуатационников ГЭС, были пришвартованы два парохода – Орджоникидзе и Киров, которые свое отплавали. На Орджоникидзе разместился стройотряд нашего факультета, на Кирове – стройотряд с Энергомаша МЭИ. На пароходах были команды минимального состава, которые обеспечивали работу машин, по крайней мере, горячая вода в душе была. Жили и в каютах, и в ресторане, и в трюме, питались на пароходе. По вечерам на нашем пароходе формировались команды, которые чистили картошку для кухни. Почетным членом таких команд был Славка Гайдуль, плотный, несколько флегматичный парень. Он картошку не чистил, играл на гитаре. Эта, казалось бы, рутинная операция «проходила на УРА», приходили и добровольцы погорланить песни. Кстати, Дивногорск был уже оформившимся «большим» городом. Там, в замечательном Доме культуры «Энергетик» перед молодежью выступал Владимир Высоцкий. Незадолго до этого прошел фильм «Вертикаль», Володю просили исполнить песни из этого фильма. Но он смущенно пояснил, что многие вещи он уже подзабыл, поэтому исполнит новые. Надо сказать, что студенческая среда самая благодарная, но и самая критичная. Некоторые вещи были приняты с прохладцей. ГЭС уже давала ток, но строительные работы продолжались и на плотине, и в городе, и в окрестностях. Ребята с Энергомаша красили опоры высоковольтных ЛЭП, валили на склонах сопок деревья (в основном сосну), работали в патерне (канале в теле плотины, по которому проходили коммуникации). Нашему отряду достались работы по теплоснабжению поселка Овсянка, кстати, родины известного писателя Виктора Астафьева. Практически весь поселок состоял из больших двухэтажных деревянных домов с печным отоплением. Дома располагались на террасах, сделанных на склонах сопок. На террасах могли располагаться только дома, места для прокладки траншей под теплотрассы не было, технику в большинстве случаев нельзя было использовать из-за сложного рельефа сопок. В основном копали траншеи под теплотрассу вручную, иногда глубина достигала четырех метров, а минимальная глубина была порядка двух метров, иначе вода в трубах в сильные морозы замерзала. Через некоторое время весь поселок был перекопан, местные жители могли перемещаться только по мосткам, иначе траншеи было не форсировать. В траншеи укладывалась «подушка» из щебня и бетона, все это в основном делалось вручную студентами. А вот лотки уже укладывались правдами и неправдами с помощью кранов. Финала, когда прокладывали трубы, я уже не застал. Формировался отряд из добровольцев обоих факультетов для работы в районе Шушенского, где когда-то в ссылке был Ленин. Естественно, я был одним из добровольцев и, как оказалось, единственным младшекурсником. Всего в отряде было 26 человек, в том числе врач – девушка выпускного курса Медицинского института. С нашего факультета это были ребята, которые уже прошли крещение двумя стройотрядами, электрифицировали Калмыкию и Смоленскую область. Командиром был аспирант Миша Боярский, комиссаром – студент-пятикурсник Женя Головко, оба с нашего факультета. С грунтового аэродрома в Шушенском нас перебросили в совхоз имени Ленина. Через два года намечался 100-летний юбилей со дня рождения Ленина, надо было «сделать» совхоз образцово-показательным, в частности, построить нормальное жилье, двухэтажные кирпичные многоквартирные дома. Основные работы возлагались на мехколонну КрасноярскГЭСстроя. Кстати, уже начинались подготовительные работы для строительства Саяно-Шушенской ГЭС. Наш же отряд должен был подготовить фундаменты для будущих домов. Работали здорово. Копали траншеи, иногда глубиной более двух метров (до галечного слоя, поселок совхоза располагался на берегу Енисея, грунт был легкий, наносной), работали на растворном узле, укладывали бут в траншеи и заливали раствором, делали и устанавливали опалубку и укладывали бетон в опалубку. Строительный материал (бут – крупные камни и щебень с песком) был здесь же, на берегу Енисея, к нашему отъезду берег Енисея прилично «облысел». Короче, к концу нашего пребывания все фундаменты были готовы. Жили в спортзале школы, подружились не только между собой, но и с местной молодежью, в основном студентами из Абакана и Красноярска, которые приехали на каникулы к родителям. Подготовили концерт, в котором в том или варианте участвовали все. Зал дома культуры был заполнен до предела. Все-таки ребята приехали из Москвы, а это почти с другой планеты. Запомнилось, как Дима Кац читал стихи Анны Андреевны Ахматовой. Это и для многих студентов было в диковинку, а про местных жителей, и говорить нечего. В заключение концерта всем отрядом исполнили песню о Москве, многие в зале подпевали. Помню, меня поразили бескрайние, как мне показалось, пшеничные поля, а ведь это Сибирь. Питались мы в совхозной столовой. Здесь тоже было чему удивляться: на столах постоянно был мед, повара часто баловали нас блинчиками и другими излишествами. Наша девушка-врач каждый вечер обсуждала с поварами меню на следующий день. Конечно, все это оплачивалось деньгами, заработанными отрядом. Кстати, удельный заработок был выше, чем у основной части отряда, но все пошло в общий «котел». Естественно, отдыхали в соответствии с предлагаемыми условиями. Очень много купались в Енисее. После Дивногорска, где донная вода после турбин была ледяной, вода в Енисее здесь казалась просто «парным молоком». В один из первых «шушинских» дней я сгоряча решил сплавать на другой берег, там уже была Хакасия. Проплыл, как выяснилось, немного, оглянулся, а место старта осталось далеко (течение очень сильное), поплыл назад, потом долго брел по каменистому берегу назад. Конечно, посетили в Шушенском музей (дом, в котором во время ссылки жил Ленин), охотничью землянку. Жили же ссыльные! Ездили в горы, мехколонной нам был выделен «Урал». Саяны поразили своим богатством. Там я впервые увидел в тайге крыжовник и малину в полтора человеческих роста. Малины набрали полный 40-литровый молочный бидон. Конечно, на обратной дороге все это утряслось, но, тем не менее, нас целую неделю баловали малиновыми компотами и киселями. Кстати, мой младший брат со стройотрядом был в начале строительства Саяно-Шушенской ГЭС, они строили бетонный завод. Потом я два года подряд был со стройотрядом на Вилюйской ГЭС в Якутии. У меня до сих пор сохранилось удостоверение «Строитель Вилюйской ГЭС». Стройка была менее масштабной по сравнению с Красноярской ГЭС, но не менее интересной в силу своей уникальности. Уникальность ее заключалась в том, что ГЭС строилась в зоне вечной мерзлоты. Место для строительства представляло собой мощный гранитный массив глубиной порядка 300 метров. Естественно, выбор места стройки был результатом громадных изыскательских работ в условиях короткого теплого периода, бездорожья и вечной мерзлоты. Здания ГЭС должны были располагаться на обоих берегах. Водоводы для подачи воды на турбины были «вырублены» в скале. Побывал я в одном из таких водоводов, когда агрегат был остановлен на профилактику. Впечатления потрясающие. Уникальность ГЭС была также в том, что плотина была насыпной. Канадцы попробовали сделать что-то подобное, так у них все смыло в первый же паводок. Основа плотины – многотонные гранитные глыбы («негабариты»), а для исключения фильтрации воды через плотину использовался суглинок, проще говоря – глина. Основной строительный материал для плотины добывался здесь же, на сопках бурились шурфы, закладывалась взрывчатка и подрывалась. На плотине было три уступа, которые использовались как своеобразные мостовые переходы. Энергия была нужна алмазодобывающему комплексу в Мирном. Кроме того, за Полярным кругом были открыты новые месторождения алмазов, там уже были поселки Айхал и Удачное. От ГЭС (первая очередь уже давала ток) туда тянулись высоковольтные ЛЭП, опоры представляли собой конструкции из лиственницы. До Айхала строилась дорога, раньше использовался «зимник». Дорога также была своеобразной. В основном взрывались складки рельефа, и выравнивалось основание будущей дороги, по крайней мере, у меня остались такие впечатления. О многих интересных вещах студентам рассказал Евгений Никанорович Батенчук, начальник ВилюйГЭСстроя и строительства алмазодобывающего комплекса, встречу с ним организовал командир первого якутского отряда Михаил Боярский, он был командиром маленького «шушенского» отряда, о котором я уже говорил. Мы как бы почувствовали свою причастность к «истории» страны. Он рассказывал о тех ребятах, которые были прототипами героев пьесы Арбузова «Иркутская история», о казусе, когда в Мирном один из членов канадской делегации уронил алмаз на пол бытовки и он закатился в щель, которая была в полу. Он жутко побледнел, думал, что его заставят заплатить за потерю. Но история закончилась тем, что оторвали от пола две доски и извлекли злополучный алмаз. Интересен тот факт, что добытые алмазы канадцам показали просто в ведре, их ценность у строителей была призрачной, их даже продать было некому. Сейчас, спустя полвека, трудно воспроизвести хронологию событий. Что-то запомнилось из первого якутского стройотряда, что-то из второго. Жили в палатках на левом высоком берегу водохранилища метрах в пятистах от плотины. Когда отряд прибыл на ГЭС, а было это в конце июня, в водохранилище еще плавали льдины, на березках только-только появились маленькие листочки. К воде предыдущими поколениями была построена деревянная лестница. После работы энтузиасты, преодолев бессчетное количество ступенек, окунались в ледяную воду водохранилища. Потом, правда, около лагеря установили емкости с тэнами, можно было помыться почти горячей водой. В лагере были свои кухня и столовая под одной крышей, постарались квартирьеры. Печка на кухне была сложена аспирантом Володей Зиновьевым, душой всего отряда. Запомнилось, как в обеденный перерыв на всем пути от плотины до лагеря Володя и Света Комарова, веселая девушка небольшого роста, соревновались в чтении частушек, иногда довольно привольного содержания. Оригинальностью прославился Миша Савоськин, инженер по технике безопасности. Он в мужском и женском туалетах развесил плакаты по технике безопасности, усвояемость была потрясающей, над этим долго шутили. Запомнилась работа на плотине. Работали в две смены по 12 часов, выходной – воскресенье. Были белые ночи, освещение не требовалось. Прожектора начали включать только в августе. Хотя первая очередь ГЭС уже давала ток, но для сдачи ее комиссии надо было выполнить еще кучу работ. Мы занимались «облагораживанием» плотины. Геодезисты по всей длине плотины «кинули» отметки, надо было сбросить вниз выступающие за эти отметки не габариты. Это была настоящая мужская работа, основным инструментом был лом, а сопутствующим обрамлением были якутские «рыжие» комары. Для защиты от них на плотине стояли бочки с диметилфталатом, им и мазались. Некоторые не габариты были настолько большими, что никакими ломами их было не сдвинуть. В этом случае их подрывали. На очищенные таким образом участки плотины с самосвалов (это были в основном «Татры») сыпали мелкий гранитный щебень, плотина приобретала «респектабельный» вид. Были и другие работы, в частности, сооружали на плотине бетонные основания под приборное оборудование, которое предназначалось для контроля фильтрации воды и усадки плотины. Часть ребят, готовила на левом берегу место под вторую очередь ГЭС, убирала плохо державшиеся, после взрывов фрагменты гранита. Работа была еще та, каждый «болтался» на двух капроновых тросах на вертикальной стене, надо было не только перемещаться по стене, но еще и работать в условиях постоянной опасности. По выходным в поселке устраивались танцы, играл наш ансамбль. Руководил ансамблем Москаленко (имя забыл), он же играл на гитаре, ударником был Валера Барков. Собиралась молодежь (и не только) поселка (поселок назывался Чернышевский в память об отбытии ссылки в этих глухих местах Николаем Чернышевским). Танцплощадка была на правом берегу, стройотрядовцы добирались туда пешком через плотину. Везло, если на плотине несколько человек подхватывала попутная «Татра», набивались в кабину как сельди в бочку, водители всегда студентов подбрасывали по пути. Кстати, это был своеобразный закон: подвезти любого, кто оказывался на дороге. Расстояния были большие, а транспорта никакого. На танцах знакомились с местными ребятами и девушками. Иногда они рассказывали о первопроходцах, своих родителях, которые первую зиму пережили в палатках. Невеселая экзотика: иногда просыпались, а волосы примерзли к стенке палатки. Народ на стройке был разношерстный, это были и профессиональные строители, и бывшие зеки, и просто желающие подзаработать. На стройке действовал северный коэффициент 1.7. Кроме того, были еще какие-то «полярки», это все держало людей на стройке. Запомнился рассказ одного «нашего» немца. В войну немцев из Поволжья в «телячьих» вагонах переселили в Казахстан, туда же с Дальнего Востока переселили корейцев. Суть его рассказа была в том, что надоело чувствовать себя изгоем, вот и подался на стройку в глухомань, где о людях все-таки в основном судили по их делам. В выходные, группы «бродяг» выбирались в тайгу, как правило, на какую-нибудь речку или на водохранилище. Карт не было, маршруты выбирали со слов местных жителей. Запомнились походы на Онниях и Ахтаранду. Ахтаранда – приток Вилюя, отгорожен от него непроходимыми порогами. Край непуганых рыб и птиц. Онниях – приток Ахтаранды, небольшая, петляющая по тайге речушка, хотя кое-где разливается довольно широкими плесами. На Онниях ходили довольно большими группами, а вот на Ахтаранду забрались мы втроем: Миша Савоськин, Боб Карнав и я. У Миши была двустволка 12-го калибра, у Боба – одностволка 16-го калибра, у меня кроме ножа ничего не было. Ходили байки, что на Ахтаранде встречается полудрагоценный камень зеленого цвета ахтарандит. Мы тщетно пытались найти на берегу что-то полудрагоценное, было много красивых камней, обточенных рекой, но на полудрагоценные они не тянули. На Ахтаранде в месте впадения Оннияха мы на обычных червей наловили столько рыбы, что в отряде по паре досталось каждому из 120 человек. Червей добыли в куче мусора около кафе, в мерзлоте черви не живут. Вообще, червей было добыть труднее, чем поймать рыбу. Рыба – сорога и окунь, причем это не какая-то мелочевка, а размером 30-40 сантиметров. Там же я подстрелил первого и последнего в моей жизни селезня кряковой утки, наряду с гордостью чувствовал какую-то вину. Короче, охотником я не стал, хотя стрелял прилично. Вообще, Ахтаранда считалась чем-то недосягаемым. Как туда добраться, нам пояснили приблизительно так: «На Айхал идет машина, выйдите там, где дорога пересекает Онниях, перейдите на другую сторону дороги и идите по мари в направлении впадины между двумя сопками. Там в месте впадения Оннияха в Ахтаранду землянка недавно умершего охотника Ондатры». До Оннияха мы добрались, перешли на другую сторону дороги и обнаружили, что в нужном нам направлении имеется довольно хорошая тропа. Мы с энтузиазмом пошли по тропе, но через некоторое время обнаружили, что идем практически в противоположную сторону, речка здорово петляла. Пошли без дороги по мари в сторону впадины между сопками (по моим собственным домыслам, марь – это равнина, которая после таяния снега залита водой, которой некуда деваться, внизу ведь мерзлота, какое-то время эта равнина является инкубатором для комаров, а потом высыхает и оказывается вполне проходимой). Марь казалась бесконечной. Несколько раз, помня, что Онниях у нас справа, по очереди уходили с ружьем к реке, один выстрел должен был означать, что мы идем уже вдоль Ахтаранды. Наконец, добрели до Ахтаранды, землянка оказалась свободной (на всякий случай у нас с собой была палатка), в землянке были довольно широкие нары из жердей, металлическая печурка и шкафчик с кое-какими продуктами, мы перед отходом внесли в шкафчик свою долю. Восторгов было море. Мы еще, как следует, с рюкзаками не разобрались, как Боб принес здоровенного окуня, он поймал его в устье Оннияха. Мы также быстро соорудили удочки, но как выяснилось, лучше рыба клевала в Ахтаранде. Рыбы наловили довольно много. Миша, московский романтик, предложил варить тройную уху. Сказано, сделано. Уха получилась великолепной, плиточный чай также заварился на славу. Протопили печурку, она аж раскалилась докрасна, и завалились спать. Остатки ухи и чая оставили снаружи. А утром обнаружили, что все кругом в инее, уха и чай замерзли, а была середина августа. Это выкрутасы резко континентального климата. Через некоторое время солнце неприятности ночи уничтожило. Отправились на рыбалку, поделив скудный запас червей. Клев был уже не такой сумасшедший, как вечером. Я начал перемещаться по берегу вниз по течению и чуть не свалился в довольно глубокую промоину, по дну которой струился ручеек. При впадении ручья в Ахтаранду клев был отличный, очевидно, ручей выносил в реку корм, и рыба там держалась. Я даже не пытался складировать рыбу, просто бросал ее на берег. Когда скудный запас червей закончился, я собрал рыбу, ее оказалось довольно много, и вернулся к землянке. Ребята также наловили довольно много, но удача была на моей стороне. Боб посетовал, что они даже не пытались перемещаться по берегу, клевало, по их понятиям, хорошо и около землянки. Рыбу пришлось чистить, щедро рубили головы и хвосты, извлекали внутренности и все отходы выбрасывали в реку, которые, похоже, сразу же подбирались рыбами. Селезня тоже привели в готовый для сковородки вид. Горе-охотники ни разу с дичью дела не имели, только Миша несколько раз повторил, что не дай бог раздавить желчный пузырь. Я, будучи деревенским парнем, обдал «бедную» птицу кипятком, быстро ощипал ее и извлек внутренности, отправив их в реку. Рыбы, по-моему, благодарили за такой подарок. Конечно, про себя я наслаждался произведенным на ребят эффектом. Потом девушки в лагере зажарили нашу добычу, на «званый пир» собралось довольно много народу, кухонная команда вся была в сборе, каждому досталось по маленькому кусочку. У меня сохранилась фотография, где я с двустволкой Миши на плече и селезнем в руке. Обратный путь показался значительно короче, хотя и несли много рыбы в рюкзаках. Когда мы вышли к дороге на Айхал, нас очень удачно подхватил самосвал. Еще запомнилось, как делали заземление на складах взрывчатки. Перед этим в помещение с детонаторами ударила молния, эффект можно себе представить. Работа была очень специфической. В мерзлоте «вырубалась» яма глубиной порядка двух метров и в готовую яму сразу же ставился электрод – перфорированная труба, заполненная медным купоросом (мерзлота плохо проводит электричество). Электрод засыпался вынутым из ямы грунтом. Если в течение смены вырубить яму нужной глубины не удавалось, то на следующий день это был уже котлован, заполненный грязью, мерзлота оттаивала. Это мы уже прочувствовали на второй день работы на складах, таких фокусов старались не допускать. Можно похвастаться, что в первый день ямы полностью подготовили только двое: Коля Гладких и я. На следующий день на утренней линейке нам объявили благодарность. Девушки-старшекурсницы посматривали с интересом, им же замуж надо было выходить перед распределением. Этот интерес не исчез и в Москве, но ребята если и женились (я был одним из них), то на девушках с младших курсов. А вот стройотряд после четвертого курса мне не понравился. Объектом был НИИ технологии автомобильной промышленности недалеко от метро «Коломенское» в Москве. Не чувствовалось результативности, студентов иногда даже в течение дня перебрасывали с места на место. Никакой романтики, зато бардака с избытком, в отряде было много случайных людей. 27.02.2026 год (Продолжение следует).