Небольшой рассказ моей сестры Кати.

                                                                   Петрович Посвящается моему дяде, безвременно ушедшему… Семья как обычно собралась в доме моей тёти в католическое Рождество 25 декабря. Нет, в нашей семье не было католиков, просто в этот день мы всегда отмечали день рождения Петровича, так мы привыкли называть с самого детства мужа моей дорогой тёти. Все были в сборе, не было только самого Петровича. Не было потому, что дядя Гена ушёл в мир иной пол года назад. Это был первый его день рождения, который мы отмечали без него. С нами присутствовал лишь его портрет, сделанный из фотографии с одного из семейных праздников. На фото он сидел на диване в кафе, вальяжно раскинув руки под портретом Челентано. Это было очень забавным совпадением, потому что мы все не раз подмечали его сходство с итальянской звездой, не столько внешнее, сколько поведенческое: порой смешные ужимки Петровича напоминали известных комедийных персонажей Адриано Челентано. Мне каждый раз вспоминался дядя Гена, когда я видела как Челентано танцует, соревнуясь с огромным прессом, отжимающим виноград во всеми любимом фильме «Укрощение строптивого». Это был Петрович. Он был футбольным тренером, директором детской спортивной школы. Всё моё детство прошло под крики неугомонного Петровича, который всегда общался с близкими как будто судил матч, бегая по стадиону. Помню, как-то мне нужно было передать кое-какие вещи для тети, и я принесла их на футбольное поле по соседству с моим домом, где у команды Петровича проходила игра. Первым я увидела незнакомого мне тренера. Это был мужчина с седоватой бородой, в его лице читалась мягкость, он с беспокойством наблюдал за тем, что происходило на поле, скрестив руки за спиной. -Здравствуйте, где я могу найти Геннадия Петровича? -спросила я вежливо. - Вон он, - ответил тренер, указывая по направлению к кромке поля. Проследив за направлением его руки, я увидела Петровича, нервно бегающего в бейсболке, со свистком на шее по краю поля. Оттуда же раздавался отборный мат… Я сразу же узнала своего дорогого дядюшку и, испытывая неловкость, взглянула на тренера, на что он смущённо ответил: «Извините, пожалуйста, нам забили гол». Несмотря на привычку, не стесняясь выражать эмоции именно таким образом, дети его любили и признавали своим авторитетом. На его последние дни рождения приезжали одни из первых его учеников, которые искренне благодарили Геннадия Петровича за своё счастливое футбольное детство, за то, что проявлял заботу и учил жизни, пусть грубо, но доходчиво. На нашем сегодняшнем застолье тетя Мила, еле сдерживая слёзы, рассказывала, что утром на кладбище первым делом встретила мальчишек, удаляющихся от могилы. Они приходили проведать своего тренера в день рождения. Это было трогательно и грустно. Его педагогические навыки я сполна испытала на себе. Когда мне было семь лет, дядя купил дом в деревне, решил стать домохозяином и землевладельцем. Дом был старый и обветшалый, обыкновенная «мазанка», обнесённая плетнём. Но общими усилиями нашей большой и дружной семьи его привели в порядок: побелили стены снаружи, покрасили чердак, наклеили обои, постелили красное войлочное покрытие на пол, на стену повесили оленью шкуру. Особенно уютно было на кухне. Там была настоящая русская печь, вокруг стола стояли покрытые лаком лавки, к стене были приделаны красные подушки, приятно согревающие спину, стол, над которым нависал абажюр, покрывала красно-белая клетчатая скатерть. Вся обстановка излучала искреннее тепло и уют гостеприимного дома, где мы с удовольствием собирались за кухонным столом с раскрасневшимися щеками, нагулявшись вдоволь на морозе, поедая печеную картошку с салом или наслаждаясь горячим чаем из самовара. Неповторимый русский колорит! С тех пор как появился дом в нашей чудесной Сахаровке (так называется деревенька), мы с родителями проводили там почти каждые выходные. Компания была большая, состояла из трёх семей: нашей и двух маминых сестер. Тогда ни у кого кроме Петровича не было машин, добирались на электричке, расписание которой знали наизусть, потом шли до деревни километра три через лес. Сахаровка располагается в изумительно красивом месте. С одной стороны к деревеньке, в начале которой находится дом, прилегает лиственный лес с дубами и осинами, где мы всегда любовались цветением моих любимых подснежников и ландышей, собирали грибы. Позади дома сосновый лес, поэтому во дворе всегда чувствуется запах хвои и слышится убаюкивающий шелест покачивающихся на ветру сосен. Впереди заливные луга, где вначале лета ждала ароматная земляника и чабрец, с которым мы любили заваривать чай, чуть поодаль – река с чистейшей водой. В соседнем доме, скорее похожем на старую полуразвалившуюся избушку, жила баба Дуня – простая, бедно одетая старушка, почти абсолютно беззубая, с добрыми синими глазами. Она почему-то напоминала мне какого-то доброго персонажа из сказки, была глуховатой и всё время добродушно улыбалась, ковыляя, полусогнувшись в сношенных калошах между грядок. Бывало станет она у плетня, смотрит добрыми глазами на наш огород, и в это время появляется Петрович в ярких спортивных шортах, с голым торсом и, видя её, начинает во всю глотку распевать тогдашний хит Вячеслава Добрынина: «Дуня, Дуня, Дуняяяяяяяяша, оооооо, Дуня, Дуня, Дуняяяяяяяяша, оооооо….», да еще пританцовывает на своих накачанных кривоватых «футбольных» голенях, лихо из стороны в сторону двигая бёдрами и делая движения руками, как будто танцует твист. Я всегда дико хохотала над выходками нашего Челентано, а беззлобная баба Дуня продолжала с непонимающе добрым лицом стоять и смотреть (думаю, она ничего не слышала). Почти всё лето в начальной школе мы с троюродным братом Павликом проводили в Сахаровке в сопровождении наших бабушек (родных сестёр) и моего дедушки, у которого лучше всех получалось призывать нас к дисциплине. Мы с Пашкой ровесники, разница всего 16 дней, оба июльские дети. В детстве мы были неразлучны: совместные походы в кукольный театр, общие новогодние праздники в карнавальных костюмах, которые устраивали для нас родители, общие игры. Я росла среди братьев, потому выбора у меня не было: никаких кукол, строй шалаши, играй в войну и восхищайся Пашкиными новыми солдатиками. «Ты видишь какой у него автомат?!» - восторженно восклицал Павлик, расставляя солдатиков на ковре для очередной атаки. Я не понимала, в чём прелесть этого автомата и какой интерес играть с солдатиками в принципе, но покорно кивала головой, изображая, что разделяю его восторг. Мы не являлись Петровичу кровными родственниками, были племянниками его жены - нашей доброй и терпеливой тёти Милы - Милуни, как её все называли. Родная сестра дяди Гены была замужем за латышом и давно вместе с семьёй жила в Риге, поэтому его родные племянники были от него далеко, как к родным он относился к нам, и все своеобразные «педагогические эксперименты» ставились на нас. Во дворе дома был выстроен сарай, где Петрович с самого начала решил заняться разведением кур. Это был один из наших первых заездов в Сахаровку, мне было лет восемь или девять наверное. Дядя Гена пригласил меня в сарай и показал два картонных ящика. В них сидели курицы, которые высиживали яйца. Я, городской ребёнок, никогда не видевший до этого ни деревни, ни домашнего хозяйства, с любопытством заглядывала в ящики и рассматривала нахохлившихся рябых курочек. В этот момент Петрович сказал с серьёзным видом: «Курица должна сидеть на яйцах двадцать один день». Я внимательно слушала. Он продолжал. «Вот тебе стержень»,- сказал дядя и протянул мне почему-то не ручку, а именно толстый стержень для шариковой ручки с синими чернилами, - «Будешь каждый день рисовать на коробке палочку, чтобы отсчитать двадцать один день. Потом появятся цыплята». В этот момент он показал мне палочки, которых уже по нескольку штук было нарисовано на каждой коробке, торжественно вручил мне стержень и добавил сердито, нахмурив брови: «Только Павлику ничего не говори! А то будет тут шастать и кур мне пугать! Ты ж его знаешь! Павлику ни слова!». Я была предельно сосредоточена: мне было поручено очень важное дело, я должна была следить за сроками высиживания цыплят, да ещё и делать это втайне. Это был наш секрет на двоих -мой и Петровича. Только мы знали об этом чуде, которое должно произойти через несколько дней. Пару дней я исправно приходила и рисовала заветные палочки, стараясь оставаться никем незамеченной. На третий день, зайдя в сарай, я увидела, быстро прошмыгнувшего оттуда Павлика. -Что ты здесь делаешь?- удивлённо спросила я. -А ты?- несколько растерявшись, крикнул Павлик. После недолгих выяснений оказалось, что Пашка получил аналогичное задание: ежедневно рисовать палочки, только с другой стороны коробки и конечно же ни в коем случае не рассказывать об этом любопытной Кате. Мы были разочарованы, никому из нас не суждено было стать тайным агентом Петровича. Таков был наш Макаренко. Через неделю вылупились маленькие трогательные цыплята, за которыми мы вместе с Пашкой ухаживали, сушили их под лампой зачем-то и вместе рыдали, когда одного из них случайно раздавила неповоротливая мамаша. Вот таким был наш птицеводческий опыт под руководством Петровича. Через несколько лет дядя Гена затеял строительство нового дома. Наш старый уютный домик к сожалению был снесён. А потом по совету приятеля Петрович, ни кого не поставив в известность, в одно мгновение спилил на участке огромную берёзу - стройную красавицу. Думаю, что было ей не меньше двадцати лет. Ни он, ни мы кажется толком не успели понять будет ли эта берёза действительно мешать стройке. Стоило кому-то неосторожно заронить в его мозг эту мысль, как он быстро всё решил и сделал. Такой он был во всём: импульсивный и безудержный. А потом сидел на пне, оставшемся от берёзы, и плакал: жалко стало берёзу. И это тоже был наш Петрович… Больших средств тогда ни у кого не было, дом строили из шпал, сверху облицовывая белым кирпичом. Посильное участие принимали все, кто как мог. Даже Петрович, привыкший что гвозди дома забивает Мила, понемногу кое-чему научился, хотя в основном конечно исполнял роль крикливого и вечно матерящегося руководителя. Дело дошло уже до внутренних работ. Мой папа и дядя Витя – муж другой маминой сестры обшивали что-то внутри дома деревом, тетя готовила для всех обед на кухне, кто-то собирал ягоды в огороде. Нам с Павликом тоже как всегда были даны какие-то поручения: чаще всего нам вменялось чистить «местных мидий» (перловиц) для уток. В общем работа кипела на всех фронтах, а не в меру энергичный горлопан Петрович как всегда метался между всеми, шумно раздавая указания. И в этот момент в поле его зрения попала жена одного из моих братьев, которая на фоне всеобщей занятости позволяла себе просто стоять и молча наблюдать за тем, как мой папа с дядей Витей вымеряют и прибивают рейки. Петрович подскочил к ней, остановился в растерянности со слегка недовольным видом и начал бормотать: «Лена…Лена…» Потом, серьёзно насупив брови, вдруг выкрикнул: «Лена! А ты стой и держи карандаш!» и протянул ей огрызок простого карандаша, которым делались отметки на стене. Думаю в этот момент в душе его наступил временный покой: теперь все были при деле, каждый был задействован, ничьё присутствие здесь не было больше бессмысленным. Наверное, в этом и состоит талант великих организаторов. Когда у дома были одни только стены, ещё даже без оконных рам, Павлику очень нравилось играть в нём в войну. Мне как обычно приходилось участвовать в игре: мы бегали, прячясь в доме с водяными пистолетами. Однажды во время игры Павлик увидел в оконный проём склонившуюся над корытом с цементом по пояс голую фигуру Петровича. Внезапно Пашку осенила прекрасная идея, глаза его мгновенно вспыхнули озорным огнём, метко прицелившись, Павлик с захватившим его азартом дал под напором струю холодной воды прямо в спину дяди Гены. Я в ужасе замерла. Что сейчас будет? Но прошла буквально секунда, за которую Павлик даже не успел отскочить от будущего окна, как в него полетела лепешка влажного цемента, отпечатавшись на футболке. Петрович сделал это абсолютно молча, не оборачиваясь, перекинув через плечо мастерком лепешку цемента точно по направлению водяного выстрела. То был бросок заслуженного мастера – гол месяца. Наш спортсмен был и нашим добытчиком, именно Петрович со своей неуёмной энергией помогал нам всем пережить жуткие времена 90-х, времена крушения огромного государства, когда земля уходила из-под ног, времена неизвестности и страха перед завтрашним днём. Зарплаты не выплачивались, не хватало даже на еду. Я тогда была подростком, хотелось модничать и красиво одеваться, но одевались мы все одинаково: пуховые кофты и капоры, жатые куртки, с вышитой на кармане пальмой. У меня была ярко голубая, моего любимого цвета. Все эти вещи тогда привозили из Польши и продавали на рынке очень дорого. Нас выручал Петрович. Он со своей предприимчивостью и как сейчас бы сказали «активной жизненной позицией» взялся осуществлять рейды в Польшу, привозил оттуда казавшиеся тогда почти пределом мечтаний вещи. Особенно мне запомнилась кофта из ангорской шерсти, которую он привёз для тёти. Она была необычайно красивого глубокого цвета: что-то среднее между тёмной бирюзой и морской волной, очень мягкая, пух на ней был выстрижен в виде достаточно тонких полос, а у-образный вырез у основания был украшен ромбом из такого же цвета стекляруса. Милуне кофточка была очень к лицу, таких я больше ни у кого не встречала. Мама купила для Петровича на продажу наши отечественные тонометры, которые почему-то пользовались спросом у поляков, и на вырученные деньги была привезена та самая голубая куртка, дутый комбинезон для моего младшего брата - совсем ещё малыша и алая кофта из «ангорки», которую мы носили с мамой «пополам». Мы были ему очень благодарны. Петрович всегда был добытчиком для своей семьи и при этом заботился обо всех родных. Порой он стремительно заезжал к нам во двор на своей «пятерке» с криками: «Ируня, Катька быстро забирайте быстро всё!» И из багажника в спешке выгружались грибы, овощи, зелень – плоды натурального хозяйства, которыми он всегда делился с нами – со «своими». Петрович как и многие русские люди, пережившие времена дефицита, задержки зарплат и прочие катаклизмы, привык жить под девизом «Всё в дом!». Павлик как-то вспомнил историю, свидетелем которой я не была, но она очень точно характеризует эту сторону нашего дядюшки. Павлик был в Сахаровке со своей бабушкой Анной Ивановной, которая являлась Петровичу тёщей. Вдруг на даче неожиданно появился дядя Гена и начал торопливо выгружать из машины какой-то стол. - Ой, какой стол! Откуда он, Гена?- выразила удивление Анна Ивиновна. - Из администрации ё....твою мать,- фыркнул в ответ зять. По всей вероятности мой дядюшка прихватил мимоходом какой-то бесхозно стоящий стол, оставалось только надеяться, что он был списан. Манера Петровича водить машину заслуживает отдельного внимания. Она полностью соответствовала его неудержимому темпераменту. Ездить с ним было просто невозможно, сердце уходило в пятки от страха! Теперь в Сахаровку ведёт гладкая асфальтовая дорога, а раньше она петляла через лес по ухабам, периодически напоминая американские горки. По такой дороге любой водитель будет ехать на минимальной скорости, плавно притормаживая на склонах. Любой, но только не Петрович! Я не раз преодолевала с ним этот путь, подпрыгивая каждую секунду на заднем сидении. Он несся по лесу со скоростью не меньше двадцати километров в час на третьей передаче, я всегда испытывала ужас, мне казалось что мы собираемся валить лес на его очередной машинёнке, которой очень быстро приходил конец при таком использовании. Дом Петровича всегда был открыт для всех. Любой из нас мог привезти своих друзей, родственников, знакомых в поместье Петровича. Можно было об этом даже не предупреждать. Гостеприимство его было порой очень крикливым, но на самом деле искренним. Ну не мог он по-другому выражать свои эмоции, пусть даже это была и забота! «Что вы засели в доме?! Телевизор что ли приехали смотреть?! Быстро все выходите на улицу! Идите лесом дышать!!!» - кричал он гостям как оглашенный. Поначалу все немного пугались, а потом привыкали к такому выражению заботы, понимая всю искренность его добрых намерений. Как-то во время летних каникул я приехала в Сахаровку на несколько дней со своей неразлучной подругой Инной. Мы жили в одном подъезде, Инна была старше меня на три года и, как старшая подруга, несомненно являлась образцом для подражания. Благодяря ей, будучи подростком, я узнала, что такое хорошая музыка: впитывала всё и русский рок, и Элтона Джона, и Брайна Адамса и Роксет; точно также как она я стремилась модно одеваться, донимая маму бесконечными походами к портнихе с очередным номером Burda, от неё на всю жизнь заразилась биатлоном, став сумасшедшей болельщицей. Мы были вместе всегда и везде, до определенного момента я была её самым преданным поклонником. Не успев разложить вещи и расположиться, мы услышали окрики нашего воспитателя: «Хватит там в доме сидеть! Выходите на воздух! Сейчас на речку поедем!». Это предложение, хоть и высказанное как всегда очень громко, конечно же нам понравилось. Быстро переодевшись в купальники (промедление с Петровичем смерти подобно: раздражать его долгими сборами было никак нельзя), мы запрыгнули в Ниву и поехали на речку. От дома до реки было совсем близко - десять минут неспешной ходьбы через луг, но Петрович любил летать туда на машине. Вдоволь наплававшись, мы также быстро и по команде сели на заднее сидение Нивы, чтобы ехать домой. Погода была теплая и сухая, небо было ярко-голубым и безоблачным. Через луг с высохшей к середине лета травой вела утрамбованая колёсами дорога, на которой периодически встречались ямы. В одной из таких ям застоялась от прошедших несколько дней назад дождей вода, и осталась грязь из размокшего чернозёма. Яму безусловно можно было легко объехать, луг широкий, простора для маневров хватит и КАМАЗу, но наш гонщик решил проскочить её на своём вездеходе, как всегда не снижая скорости, и…..застрял. Буксовал. матерился - всё бесполезно. Мы с Инной притихли, вжавшись в сидение, в ожидании что же дальше будет. Ждать пришлось недолго. К нам обернулся разозлённый Петрович и заорал: «Что сели?! Выходите машину толкать!». Мы нехотя вылезли из машины в резиновых шлёпках и купальниках, сами не веря в происходящее. Говорить, что не справимся бесполезно. Кто посмеет спорить с Петровичем?! Настроен он воинственно. Невыского роста, хрупкая, избалованная Инна, ни слова не говоря, вместе со мной усердно толкала Ниву, управляемую Петровичем, которая впрочем достаточно быстро выскочила из ямы и не останавляиваясь быстро полетела на пригорок к дому. А мы так и остались стоять на лугу в купальниках, по самую шею залитые грязью. Таков был Петрович. Любишь кататься, люби и саночки возить. Детский лагерь бьл не только оздоровительным, но и трудовым. Самой большой страстью Петровича был конечно футбол. Он знал расписание всех матчей всех возможных лиг и кубков и все их смотрел, поминутно подпрыгивая в кресле, выбрасывая вверх ноги и матеря нерадивых игроков. Помню, однажды мы отмечали юбилей Милуни в кафе, и вдруг Петрович куда-то исчез из-за стола. По дороге в дамскую комнату я вдруг увидела распахнутую дверь: это была маленькая комнатёнка охранника, раскинувшись на диване, в ней сидел Петрович и с интереосом смотрел по микроскопическому черно-белому телевизору какой-то матч Кубка России. На мои удивлённые возгласы «как же можно уйти из-за праздничного стола ради какого-то малозначительного матча», он повернулся ко мне и серьезным голосом сказал: «Иди отсюда, Катя!». Можно было воспринимать или не воспринимать его неудержимый нрав, его порой неоправданную агрессивность и грубость, но я любила Петровича от всей души. В детстве побаивалась, а потом уже просто любила, не обращая внимания на его крики, я всегда была уверена, что всех он нас искренне любит. Я знала, что его дом всегда для меня открыт, что здесь меня всегда примут и поймут любую. Дядя Гена очень боялся болезней, при малейшей простуде поднимал панику, звонил моей маме, приезжал к ней поликлинику словами «Ируня, я заболел, меня надо полечить, что делать?». В эти моменты он становился беззащитным как ребёнок. В последние годы Петрович болел диабетом, при этом оставаясь страшным сладкоежкой. Тетя Мила рассказывала, что постоянно находит спрятанные в камин обертки от конфет. Как-то мы с родителями приехали в Сахаровку, захватив собой вкуснейший пирог со сладкой творожной начинкой. «Это специальный диетический пирог», - пошутила я. К моменту чаепития оказалось, что у пирога не хватает двух огромных кусков. «Гена!- искренне возмутилась тетя Мила,- Ну как тебе не стыдно?! Разве можно тебе есть столько сладкого?!» «Катя сказала, что он диетический», - невозмутимо ответил Петрович. Проблемы со здоровьем слишков рано превратили его в беспомощного старика. До конца дней у него оставался охрипший голос после стволового инсульта, он всё также пытался им возмущаться и кричать, но выглядело это уже жалко, он терял силы на глазах, мы всё чаще навещали его в больницах… И вот он ушёл, оставив в душе теплый след, воспоминания моего счастливого детства, частью которых он останется навсегда. На сороковой день ухода дяди Гены сборная России феноменально и необъяснимо выиграла в одной восьмой финала чемпионата мира по футболу у сборной Испании. Все говорят «Путин заплатил», а я думаю - Петрович договорился…там на небесах…