Когда-то Лёшик пришел в Церковь, чтобы что-то понять о своем страхе.
Но прошли месяцы, а страх все упирался лбом в непонимание.
Боялся Лёха не людей или ситуаций, а Бога, Который - и люди, и ситуации.
– Я, батюшка, не понимаю, зачем Бог так делает со мной. Нет, ну по факту? Я плохо учусь, я точно не сдам экзамены. А надо! Или не надо? Мама у меня мягкая, никто не может меня заставить зубрить. А я… Я тем более. Я давно молюсь об этом, но ничего не меняется. Ничего! Думаю, может, Бог меня не видит просто. Ну, да ладно, геометрия… А потом что будет? Если Он сейчас так, то потом… Как? Жить потом я как буду?
– А что сказал тебе Господь? – батюшка медленно, не загребая помногу, счищал мокрый снег с церковных ступенек. Службы не было, как и людей, мороза, угрожающих снежных туч и повода сейчас быть здесь.
Молодое мартовское солнце грозило талой водой слить этот снежок уже к обеду. Но отец Сергий все равно приходил к церковным ступенькам каждый день, чтобы очистить их. Зимой - от снега, летом - от пыли.
Даже после дождя.
– Мне? Сказал Господь? – удивился Лёшик и оглядел церковные двери, запертые большим навесным замком с надписью "Закрыто". И зачем, вообще, на замке писать, что закрыто, если замок двойственен? То есть, может быть и открытым, если "захочет". – Ничего не сказал, а что Он… Как?
– Тебе просто лень, – батюшка остановился, чтобы отдышаться. И в очередной раз дернул держаком лопаты в сторону от Лёхиной руки, пытающейся эту лопату у старика "изъять". – Потому что ты не веришь, что можешь это сделать. Стало быть, это уже не лень, а уныние.
И он с унынием и усталостью посмотрел на юношу. И глаза его были до такой глубины печальны, что Лёшик вздрогнул: знал батюшка, о чем говорил.
– Да не то, чтобы верю или не верю… – Он смутился, что было для него необычно, и полусидя пристроился на кованый поручень крыльца. Задумался. – Не могу, потому что не могу. Не понимаю я этого. Ту же геометрию. Нет у меня таланта в этом.
– Да? А сколько правил ты уже выучил? – отец Сергий снова взялся за лопату, спускаясь все ниже, к последней ступеньке.
Лёшик ничего не ответил, смотрел только с удивлением, будто было чему удивляться.
– Говорит Господь тебе дело делать. А ты говоришь Ему, что не умеешь, что таланту нету к этому. Молишься, чтобы он Сан за тебя выучил. А ты помолись, чтобы снег во дворе почистился, а то, глянь сколько его. Разомлеет на солнце, и потом ручьями по двору… А ночью морозцем прихватит, как стекло будет. И будем падать. И говорить, что искушение. Можешь?
– Смеетесь? – заулыбался Лёшик. Батюшка и впрямь теперь глядел с хитрецой, усмехаясь. И Лёхе даже на душе легче стало, ибо видеть печаль в глазах отца Сергия он не привык. А по юности и не догадывался, что оная печаль старику знакома и близка больше, чем любая из радостей. – Как же я так помолюсь? Это только чудотворцы такое могут - снег молитвой очистить, или, там… Что угодно.
– А могут ли? – опять усмехнулся батюшка, но уже не так явно. Похоже, устал. – Никто не может. Ни чудотворец, ни его молитва. А только Бог может, слушая ту молитву. Улови разницу. И когда же Бог монаху помогает по воде на тот берег перейти?
– Да, когда? Когда надо перейти!
– Именно. Когда надо. Но не переносит, а сохраняет переходящего. Ты иди, а он сохранит тебя, слыша твою надежду и молитву. Ты сам выбираешь, открыт ты для Него или закрыт. И не мыслями, а делами.
Лёха съехал по перилам вниз, к земле, и ботинками шлепнулся в мелкую лужицу. Брызги разлетелись, отбросив в разные стороны тонкие струйки. И Лёшик будто стоял посреди снежного цветка.
Или даже в центре всего сущего.
– Думаете, от меня всё зависит? То есть… От Бога всё. А не от меня. Но от меня… А не от Бога. Какая-то двойственность, – он шагнул на подсохшее пятно посерёд асфальтированной дорожки, потопал ногами, чтобы сбить с ботинок снег. – Как бы… Я на пятьдесят процентов, Господь на пятьдесят. Да?
– Нет. Ты на сто, – батюшка набрал полную лопату снега, не не выбросил, а сунул её в снег снова, и снова нагреб столько же. Хотя зримо объем мокрого снега на его лопате не увеличился. – И Бог на сто. Нет никакой двойственности. Только единение есть. Синергия, понимаешь?
– Понимаю, – вроде бы озарился ясностью Лёшик и даже в задумчивости закатил глаза. – Я буду зубрить и молиться. Да?
– А что зубрить? – за их спинами появился Николай Николаевич, которому тоже дома не сиделось: уж очень солнечный день, уж очень светлое небо и звуки в чистом воздухе звенят сочно, как стеклянные.
– Геометрию, – ответили батюшка с Лёшиком в один голос. И оба рассмеялись.
– О! – усмехнулся и Николай, "выловил" конец черенка лопаты и с мягкой силой выхватил её из рук отца Сергия. – Мой любимый предмет. Геометрия, алгебра… Любил я это.
Батюшка с улыбкой глянул на Лёшика, подмигнул. Но тот уже вцепился взглядом в Николая, как монах в лодку, и обдумывал, когда и как тому придется заниматься с ним по геометрии.
Николай был всегда в деле. А от того жилист, силён, лёгок на подъем. И снег во дворе закончился быстро. Впрочем, ещё и потому, что Николай Николаевич торопился: в сторожке уже трещали дровишки, в лампаде дрожал огонёк, а на печке уютно пел о лете закопченный чайник.
Весело и вместе с тем печально. Как сам решишь.
Ну как тут не поторопиться?
А потом втроём они долго сидели на деревянном крылечке сторожки посреди ранней весны с её холодными водами, щурились от солнечной белизны снега и улыбками потягивали горячий чаёк с липой.
И то ли зима закончилась, то ли весна началась.
Но никто из них ничего большего и не хотел. И каждый смотрел вокруг и видел что-то своё.