Алтарники #6. Вопрос
– Батюшка, можно спрошу быстренько? А то говорят, что церковь не помогает, – торопливо просеменила баба Катя, глядя на старика с услужливостью и вопросом.
Батюшка кивнул, неспешно вышел из храма, спустился по ступенькам. Баба Катя за ним мелкими шажочками. А Николай Николаевич задержался, выпустил Лешика и стал возиться с замком: служба закончилась, храм нужно было закрывать на ночь.
Батюшка устало присел на скамейку, очищенную от снега теплом мартовского солнца. И, прошептав что-то о терпении, склонился головой к бабе Кате, стремительно усевшейся рядом.
– Я хотела спросить, как вот это, а? Правильно, как? Я, вот, хочу причаститься завтра. Я исповедовалась. И готовилась, читала канончики, и постилась, – она приготовилась загибать пальцы, и даже успела надавить на парочку большим пальцем другой руки. Но перечисление закончилось, и она немного потрясла в воздухе неуклюжим кулаком - сжала все пять для значительности. – У нас оно так тут, что не особо! Тут как ни ешь, а все пост получается. Корову продали. Дед говорит, не может косить, кости болят. Здоровья нету. А вино в коробках покупать и пить - есть здоровье! И это ведь, как получается? Живой муж, всю жизнь вместе прожили, так как? Так меня обманывать? А?
– Так вы хотите… что? Мужа простить? – пробормотал батюшка с усталым интересом.
Николай уже закрыл храм и сел на ту же скамью, но поодаль.
– Мужа? – удивилась баба Катя и умолкла. Но лишь для того, чтобы набрать воздуху побольше: – Нет! А что его прощать? Он же от роду дурень, с него кроме дури и пользы нету никакой. И никогда не было. Такой! Только все посмеиваться да зубы скалить. А ведь их нету уже давно. Знаете, сейчас похуже все! У нас же нет кабинета зубного, а раньше был. Хоть и плохой. Такие коновалы, деньги загребали, а зубы не лечили. Но и тех нет. А был еще и терапевт-пьяница и злой дядька!
– Ты чего хотела-то от батюшки? – не удержал Николай раздражения: после длинного дня с Литургией и вечерней в душно натопленном храме, хотелось прохлады и телу и душе.
– А, да! – махнула она рукой. – Я ж чего спросить хотела? Степановна, продавщица ваша из церкви, меня сблатовала, говорит, надо причаститься. Ну я постилась… Мы и курей уже не держим: зерно дорогое, а так хочется яичко вареное иной раз. А покупаем, там, в магазине, так у них и желтки белые. Это ж надо?
– Ты по делу говори! – рассердился Николай Николаевич. – Что барабанишь без толку?
– А че это без толку? – возмутилась баба Катя. – Я тут всю жизнь живу, а ты только год, как приехал. Сбежал, по городам носиться за своей красавицей непроглядной! Знаем ваших, ездят по белу свету, а потом учат нас тут!
– И что? – усмехнулся Николай каменно, сдерживая гнев и делая вид, что ему все равно. – Ты просто скажи, чего хотела от батюшки.
– А тебе какое дело? – вскочила баба Катя и плюнула ему под ноги воздухом. Потом, зыркнув на батюшку, быстро, как черепаха, сбежавшая из аквариума, направилась к выходу со двора.
Батюшка двинул рукой вослед что бы вернуть её, но по старческой неторопливости запоздало и бессмысленно.
– Бабушка! – воскликнул вослед ей Лешик, который с сонным любопытством наблюдал за этой сценой, как то делают ученики на алгебре. – Так вы вопрос-то не задали.
Баба Катя остановилась, обернулась и поглядела на него с непониманием. И отсюда ее согбенная фигура дрожала в сумерках, как одинокое, старое дерево посреди пустой степи.
Но потом, наполнив мозг кислородом через одышку, тут же возникшую как ответ на "бег", она, не возвращаясь, громко спросила:
– Я простоквашу… Попробовала полглотка простокваши, скисла уже или еще ей постоять надо. Так это я нарушила пост или нет?
Батюшка хотел было обернуться к ней, не вставая с благословенной скамейки, да гибкости не хватило. Потому пришлось подниматься.
– Катя, – прохрипел он, когда доковылял до беглой "черепахи". – Кать… Ты помнишь, мы сидели недалеко, у нас парты были почти рядом?
– А чего ж не помню, Серёженька? – нахмурилась пожилая "школьница" Катя. – Все, как сейчас.
– А помнишь, у нас по русскому были ошибки, – припомнил отец Сергий.
– У меня ,что ли? Да, были. И что? – обиделась баба Катя, но с любопытством замолчала.
– А Нина Петровна… Она что?
– А что она? Она ж такая была, – и баба Катя впервые улыбнулась. – Все время завышала мне оценки. Да всем завышала. Такая была… Всех любила. Как мамка всем. И возится с каждым.
– И Бог, – заключил батюшка, остановив поток ее воспомининий. – И Бог любит. Он тоже "такой". Любит и завышает. И возится. Забудь о простокваше. Лучше об упокоении рабы Божией Нины помолись, она нас людьми сделала. Она нас…
Баба Катя молча уставилась на Серёженьку, вдруг уловив, что тот неуклюжий добряк Серёга, что сидел за первой партой, стоит перед ней согнувшись в пояснице, седой, отживший до краев, семидесятилетний.
И что она такая же. И что все уже прошло, и ничего больше не будет. И ничего нет такого, за что можно было бы ухватиться.
И в поисках Бога она даже неосознанно оглядела церковный двор, саму церковь. Старую, замшелую.
Но не нашла и прикрыла рот рукой, чтобы ничего не сказать.
Но не удержалась, вздохнул через ладошку свой главный вопрос, который всегда сгущался на глазах слезинками:
– Любит?
Отец Сергий "кивнул" глазами, медленно, утвердительно моргнув. Да, мол.
Баба Катя еще раз огляделась, слегка поклонилась Сереженьке, неловко и неуместно, и вышла за двор, брякнула в темноте железно каликой.
Под ногами хлюпал сырой снег, разбрызгивался. А в ранней вечерней темноте пахло печным дымом, и в мокром воздухе чисто звенели отголоски чужих жизней: смех молодежи, собравшейся на гулянку, тихая музыка из уличного радио, мычание недоенной коровы.
И Катя вспоминала Нину Петровну, себя, всю свою жизнь. И как Бог завышал ей оценки, вслед за Ниной Петровной.
Или Нина вслед за Ним.
И Кате хотелось пожить еще чуть-чуть, полюбоваться. Хотя, конечно, это уже тоже завышение.
А может, нет никакого завышения или занижения? А просто есть Бог, и всё.
И потому есть её непутевый, но такой родной дом с веселым беззубым стариком, которого ничем не рассердишь.
И любимая с детства станица, кособоко развалившаяся на склоне у прозрачной песчаной речушки с красивым названием "Тихая", заросшей огромными ольхами.
И этот туманный и по-уютному темный мартовский вечер. Чьи-то желтые во свету окошки, чьи-то заботливые скамейки и резные калиточки.
И свежая простокваша в трехлитровой банке на подоконнике. И кот рядом с нею.
И сама Катя. Такая юная и светлая сегодня.