НЕИЗБЕЖНОСТЬ

– А как вы жену выбирали? – спросил Лёшик у Николая Николаевича как бы промежду прочим и обследовал рукой свою пышную модную причёску, глядя в зеркало на стене ризницы. Причёска оказалась вполне пышной и всё так же модной. А значит, Лёшик — актуальным и значимым. По крайней мере, в своём воображаемом мире.
Николай Николаевич глянул на Лёху коротко, но остро. Вздохнул и от ответа ушёл:
– Я не то, чтобы выбирал… Это же не я был, а другой, молодой, горячий… Это не я был, – вздохнул ещё раз и встал к аналою — вычитывать молитвы перед службой. Которые так не любил, но, когда они заканчивались, жалел, что они такие короткие.
Лёха перекинулся на батюшку Сергия и посмотрел на него с пытливостью, от которой не отмахнуться. Он вообще не умел держать вопросов в себе и, не имея отца, впился в старшего алтарника и батюшку.
А те, каждый своим болея, смотрели на него, как на неопытного врача. Который и сам не знает, что кому-то что-то лечит.
Батюшка усмехнулся исподлобья, как-то набок наклонив голову. И стал похож на новогоднюю открытку с покосившимся домиком, над окошками которого нависают снежные сугробы — седые брови над глазами.
– От себя не убежишь, на какой не женись, – сипло прошептал он, не смея голосом нарушать Николаевой молитвы: – Да не бойся. В любом случае ошибёшься. Я вот, ошибся. Хотя и не я выбирал, почитай.
– Ну и как? – тихо спросил Лёшик, заглядывая в глаза старику, будто всматриваясь через них в батюшкину юность.
– Ни дня не жалел, кроме тех дней, когда был нетерпелив к самому себе.
Николай Николаевич снова вздохнул, не то от молитвы, от которой теперь уже не смог бы оторваться. Не то от воспоминаний, кои на молитве всегда лезут в голову, а после молитвы уже не являются.
Но вставить в их разговор своё слово сейчас не мог, хотя, видно, хотел.
Его жена была темой негласно запретной. В алтаре о ней не разговаривали, потому что Николай Николаевич сразу впадал в нервную философию и часто ругал свою жизнь.
А потом, после службы они ели пирожки с капустой, пахнущие сельской печкой и подсолнечным полем. Которые готовила его жена. И Николай хвалил её и восхищался её терпением, добротой, красотой души. И от этого чувства переходил к осуждению себя, угрызался, и оба собеседника отводили глаза в свои кружки чая.
И было неловко. И было горько.
И было жаль чего-то потерянного навсегда, чего-то, что никуда не потерялось. Но его нигде нет.
А теперь Лёшик глядел в раскрытую дверь ризницы, наблюдая, как Оксана посреди храма возится с цветами у центрального аналоя. Отсюда, из почти нехрамового пространства, она казалась совершенной, как цветы, которыми к завтрашней Литургии украшала иконы. Тёмные волосы падали на её смугловатое лицо, упрямо выпархивая из-под платка, и она их «загоняла» обратно привычным девчачьим движением руки.
Но волосы тут же падали вновь, и Оксана тут же поправляла их и… улыбалась цветам.
И Лёха улыбался этим цветам, чтобы прикоснуться к ней.
Он верил, что и без цветов она — истинное совершенство. И что такой будет всегда. И что он мог бы любить её до самой глубокой старости. И что эти двое взрослых мужиков вздыхают потому, что не смоги.
А у него есть шанс. И понимание, и чувство.
И он сможет.
– Но я всё равно боюсь, – пробормотал он так, чтобы его никто не расслышал. А потом оторвался от «гипноза», встал перед раскрытым шкафом: за многие годы в храме накопилось полтора десятка стихарей от целых поколений алтарников. И, какой из лучших он не примерял, все они были ему то великоваты, то длинноваты.
И на завтра он выбрал тот, что был в тон календаря — обычный, простой. Какой есть.