ПО ЗАСЛУГАМ

Рассказ

Я этого не заслужил. Но приходилось терпеть, проглатывая горечь и отгоняя назойливые обиды. Небольшие.
На весь мир.
Парк раздражал воплями детей и музыкой из чьей-то наглой машины.
Я сел на дощатую скамейку, подставил скупому октябрьскому солнцу щеку, пристроил трость между колен и рассеянно уставился на перегруженный детский паровозик, тарахтящий по кругу. Через парк к окраине, в низину, оттуда вверх, к шоссе, и назад, в парк.
Когда-то и сам я приводил своих детей сюда. А недавно и внука Сашку.
Или давно?
Должен ли я здесь сидеть? Должен ли я это все делать? Ждать, искать, догонять, зарабатывать, покупать, обдумывать?
Дети носились по паровозной площадке и кричали, как безумное стадо, на которое шикают пожилые пастухи. Ждали своего «рейса». И их визги вонзались своими остриями в мои мозги, разрезая мысли пополам.
Со спины холодило, поясница заныла сразу.
Скоро, может быть, уже все закончится, но, работа есть работа — надо. Обещали отпуск. Хотя… Я не молодой, хотелось бы уже что-то поспокойнее, совсем другое.
Но что? Я обдумывал этот побег месяцами, но идеи устало бродили по кругу, сталкиваясь друг с другом и порождая противоречия.
А здесь меня еще и истощало разграбление мыслей детскими визгами. И по цепочке подступило раздражение, кольнуло сердце, сперло дыхание, отдало в колено.
Я хотел просто бросить все и пойти домой.
И ушел бы. Но из автомагнитолы запела другая песня. Знакомая. Из какого-то фильма или мультика, которых я по отцовству в молодости пересмотрел сотни.
Никогда не знал, кто ее поет.
Но всегда как-то внутренне улыбался от нее.
И… бум! Эта песня запела во мне. Без меня, сама.
И будто я молод, и двадцати нет. Решительный и бесшабашный, еще не напуганный, еще верю себе и другим. И старые друзья со мной, молодые, а не старые.
Мы смеемся, хлопаем друг друга по спинам, расплескивая счастье, переполняющее нас не впоследствии, а в преддверии.
И море, шторм, волны хохочут вместе с нами, а мы идем по волнорезу все дальше, в стихию. И во вне бушует сила, рвущаяся из сердца. И от чувства неотвратимого большого и мудрого, надвигающегося на меня в золоте ветреных облаков, я чувствую полноту жизни.
Тогда я верил, что все получится, и я состоюсь в чем-то своем. И точно обойду весь мир.
И, конечно, одолею океаны. И, конечно, найду свои берега. И они будут любить меня с тем же пламенем, с каким я полюбил их сразу, ни разу еще не увидав.
И в старости я не буду вспоминать прожитое со вздохами, а только с благодарностью улыбнусь через плечо.
От воспоминаний что-то щелкнуло в чехарде мысленных обрывков. И я вдруг уцепился за что-то: со всего разбега, ошалевшим поездом в меня врезалось понимание.
И весь мир, странно, как в зеркале времени, взорвался наоборот: не в настоящее, а в прожитое.
Аж зубы свело от сочного гудения души в звоне детского смеха, расплаве оранжевых кленов и солнечно-желтых лип, сиреневых теней под деревьями и розового жара тротуарной плитки. И с запахом последнего летнего дня в середине осени, с его ванильным мороженым и прелой листвой в меня вошло тепло. И кусочки мыслей собрались сами собой во что-то другое.
Я понял!
Все так и должно было пройти. Все получилось.
Я поднялся и всмотрелся в желтый этот день не глазами, а как будто всем собою. И мир откликнулся мне целиком: по дорожке в мою сторону шли трое парней, хохоча и похлопывая друг друга по спинам. И один из них — мой внук Сашка.
Какие девочки подбежали, подхватили за руки, охая.
– Что случилось, дедушка? Вы плачете? – чирикали они тоненько, вторя птицам среди рыжей листвы. – Что случилось?
– Всё! Все случилось, милые, – улыбнулся я и отер слезы, которых не чувствовал.
А где-то внизу холма к шоссе поднимался детский поезд. И дети визжали, хохотали и верили, что все будет очень хорошо, что впереди бесконечная жизнь и море открытий, а не осенний парк с бабушками.
Я шагнул вдоль аллеи, к солнцу. И сердце затараторило что-то о счастье, о простом, о вере в лучшее. Обернулся на девчонок — юных, хрупких еще, и взмахнул рукой перед собой жестом сеятеля — вот, мол, смотрите, все-превсе. Оно здесь повсюду.
И тогда я и сам совершенно ясно увидел, что все случилось, как я хотел и даже лучше, ярче, чище. И не моим упрямством, а простой Божией милостью, улыбающейся отовсюду трепетом осени. Без всякой моей заслуги.