В верховьях

Поселок наш или село-ли, Бог его знает, расположен в месте слияния трех рек: одной великой - Урала и двух совсем не великих – Узельги и Урлядки. Узельга, пробежав меж узкими травяными берегами (местами запросто перепрыгнуть) километров двадцать и наполнясь до возможных пределов студеной и чистой родниковой водой, а также двумя-тремя ручьями, тихо и спокойно, оставив своих щурят-карандашей и зебристых окуньков с чебачками да ельцами в многочисленных плесах, впадает в Урлядку, более спокойную и полноводную. Она и шире. Местами, чать, метров до пяти будет. И берега обрывистые нет-нет да и попадаются в пути ее течения. Дно Урлядки илистое, мягкое и теплое. Потому, видимо, поросла она от берега до берега хохлатым шумящим камышом, коричневосултанным рогозом, аиром, желтыми кувшинками да белыми лилиями, стрелолистом и другой болотной растительностью. Появляется Урлядка на краю красивейшего реликтового Карагайского бора, да так и бежит не спеша вся в лепешках кувшинковых и лилиевых листьев, пережурчивая редкие перекаты и броды среди весеннего разноголосья лягушек и комаров, безмятежного порхания стрекоз: желтых, голубых и почти черных девушек красавиц и большеглазых коромысел километров сорок и после принятия прозрачных струй Узельги впадает, наконец, в Урал.
Урал в наших местах особенный. Иной ретивый рыбак из городских, купит импортный спиннинг и, как только зацветет шиповник, идет на щуку (жор у нее в эту пору). Выберет место пошире, нацепит японскую голубоглазую, красноперую блесну, да так швырнет ее поперек реки. Из Азии прямо в Европу. Смотрит, висит на европейской ветке тальниковой красота-то иноземная. «У, язви ее», - сдавленно шепчет рыбак, а лезть в воду не охота и блесну жалко. Лезет! Снимает штаны, рубаху с сапогами и лезет. А то и семейные с цветами долой и стыдливо оглядываясь, как-то вприпрыжку, неуверенно ступая босыми ногами на короткоощипанную телятами траву, высоко задирая ноги и торопясь прячет свои худые волосатые конечности и больнично-белый зад в воду. А на той стороне, в кустах, крапива с комарами и блесна высоко. Матерится.
Наши щуку травят не так. Они на живца. Вырубят уделишко в кустах тальниковое (оно легче, чем черемуховое) ошкурят, высушат в тени, прибив загнутыми гвоздями к стене сарая или на подлавке, чтобы не потрескалось, привяжут к нему леску с поводком да тройник. На него насадят заранее пойманную рыбку – пескаря или сигушку (это уклеек у нас так зовут), ну можно небольшого ельца. Забрасывают снасть под кусты на той стороне и, продвигаясь по берегу, одновременно подтягивают тройник к себе, периодически давая слабинку леске (травят). Рыбка двигается и вперед, и в то же время, то к поверхности, то вглубь. Вот голодные щуки и обманываются. Бывает и окунь схватит. В этот момент на наших рыбаков наваливается легкая дрожь, в глазах появляется откровенная алчность, губы у одних кривятся в ухмылке, какой в нормальной жизни не бывает, у других, наоборот, вытягиваются в еле заметную линию или много хуже – нижняя закусывается зубами, а верхняя принимает какой-то неестественный вульгарный вид. Борьба обычно продолжается не долго и вот уже длинное пятнисто-серебристое тело бьется над водой, а река течет дальше и где-то у Каспия по ее поверхности ходят баржи, шныряют пассажирские «ракеты» и рыбаки с баркасов ловят неводами осетров. А у нас Урал узкий и страшно извилистый. Ну что скажешь – верховье. И город-то наш, районный центр, Верхнеуральском называется, его только так никто из местных не называет. Город и город.
Вы наблюдали весенний ручеек, что бежит, извивается, пробивая себе дорогу среди хрустких крупинок льда, комков осенней грязи и зимнего навоза, ищет ложе то спрямляя путь, то вдруг уходя далеко в сторону от уже, вроде бы, обжитого, ухоженного русла? Вот так и Урал, сбежав с Башкирских гор, со своего родного Иремеля, начинает кружить и петлять, менять русло, то постепенно подмывая один берег и намывая отмели на другом, то враз, оставляя после себя по обоим берегам массу стариц и колоужин. Песчаные отмели на следующий же год, как плацдармы войсками, занимаются «зленным десантом»: тальником, тополем, черемухой, а еще года через два-три там уже нарастают труднопроходимые дебри. В годы с высокими паводками льдины, как торпеды, врезаются в самую чащу, подгибая молодняк и ломая на своем пути хрупкие топольки и подросшие, но не успевшие заматереть ивы и тальники, лезут, ползут друг на друга, стремятся выйти опять на чистую воду. Но не всем суждено вновь почувствовать себя кораблем, таким белым пароходом – многие находят там бесславный конец, не справившись своей грозной массой с жидкими и нежными ветвями. Так и опускаются они с шалой водой все ниже, звонко рассыпаясь под губительными лучами солнца на миллионы столбиков-льдинок.
А природа уже пыжится, соки бродят под грубой корой, под перьями и шубами. Всем хочется нравиться кому-то. Весна! Деревья тоже живые и после стужи и спячки после паводка и ледохода, в одном вечном желании оставить после себя себе подобных они чувствуют, они хотят! Они хотят быть подобными благородному оленю, мощному сохатому или изящной косуле. Они хотят орать до дури на весь лес по маральи о чувствах, переполняющих их естество. Деревья торопятся, тужатся… И вот свершилось. Черемуха зацвела. Высоцкий сказал бы: «Назрела, значит». Чудный запах поплыл над уже просохшими дорогами, крышами и сырыми огородами вперемешку с дымом от горящей картофельной ботвы и подожженных какими-то стервецами навозных куч за конным двором.
Но все не долго. Вот уже плывут по воде лепестки черемуховых цветов, плотно забивая заводи и старицы. И новый запах накатывает на нас. И день, и ночь. Неделю. И соловей. И лето.
Поселок наш или село-ли, Бог его знает, расположен в месте слияния трех рек. Кто-то нарек его нездешним словом Форштадт. Пригород, значит.
Виктор БОГАНОВСКИЙ, Челябинская область