О чём молчит душа

Лена поставила стакан на стол и оглядела комнату, в которой провела всю свою жизнь вместе с мамой. Комната была маленькой и не очень светлой. Окна выходили на север. Кто и почему так построил двухэтажное здание общежития так бестолково, никто уже не помнил. Оно торчало на пригорке, словно прыщ. Такое же никому не нужное и безрадостное. В комнатах, которые выходили окнами на север, как в той, где жили Лена с матерью, было всегда сумрачно и сыро. А в тех, что выходили окнами на юг, от солнца было не спрятаться и жарко было настолько, что кое-кто из соседей Лены спал летом в коридоре. Там было хоть немного прохладнее. Счастье в общежитие не заглядывало даже по праздникам. Когда-то люди, получившие здесь комнаты от завода, на котором работали, устраивали общие застолья во дворе, где каждый следил за соседом и не давал испортить праздник. То и дело звучали слова: - А, ну! Прекращай так себя вести! Здесь же дети! И жена твоя! Имей уважение! Порядок воцарялся за столом. И продолжался праздник, на котором было место и песне, и тосту, и хорошему слову для друга. Но эти времена давно прошли. Кто-то съехал, получив квартиру, кто-то уехал искать счастья где-то еще, и в общежитии появлялось все больше чужих, которые уже не были столь щепетильны. Большинству было просто наплевать на то, как живут соседи. Мать Лены, Марина, попала в это общежитие уже после того, как продали завод. Ей, как сироте, выделили здесь комнату и приказали забыть о том, что она ее получила. - Держи, Маринка! - Что это? - Ключи! Жилье тебе дали. Документы потом оформим. Директор интерната, где воспитывалась Марина, одышливая, полноватая Галина Петровна, была добрейшей души человеком. Умудряясь сочетать в себе мягкость по отношению к своим воспитанникам и стальной характер, позволяющий ей понять, что в этом мире заступиться за них, кроме нее некому, делала что могла, чтобы обеспечить детям хоть какое-то будущее. А могла она не много… Глядя, как ее любимица крутит на пальце колечко с ключами, Галина Петровна вздохнула и покачала головой: - И не мяукай! Поняла меня? Я еле-еле выхлопотала тебе этот угол! Иначе пошла бы ты сейчас, как и все остальные, ждать у моря погоды. Ох, грехи наши тяжкие! Ведь положено тебе… А, видишь, как выходит, Мариночка? Ждут дети годами, мыкаясь непонятно где и как… И я ничего с этим поделать не могу… - Ну что вы! – Марина обняла директора. – Вы и так столько для нас сделали! Кто из нас мамой вас хоть разочек не назвал?! Много таких? А вы говорите! Комната! Целая комната! И вся моя! - Погоди радоваться! Ты же ее еще не видела! - Да какая разница-то?! Главное, есть теперь, куда пойти! – Марина отмахнулась, не давая испортить себе настроение. Но увидев новое свое жилище, передумала веселиться. Комната была страшна. Отсыревшие обои кое-где отстали от стен, веселые друзья-тараканы глазели на Марину безо всякого стеснения и даже не думали удирать при ее появлении, а окна были такими грязными, что свет сквозь них почти не проникал. Но Марина была настолько позитивным и добрым человеком, кстати, совершенно не понимая, откуда у нее взялись подобные качества, что расстраиваться не стала. Ей, девчонке, которую мать просто бросила в роддоме, отказавшись забирать по каким-то, одной лишь ей, ведомым причинам, было понятно об этой жизни одно: хочешь жить – умей вертеться. Не сиди и не жди, когда придет кто-то и сделает все за тебя. Не придет! Потому, что если ты с самого первого дня была не нужна даже маме, то уж остальным-то и подавно! Конечно, это не касалось Галины Петровны, которую Марина считала самым близким своим человеком и пары подруг, с которыми росла сначала в детском доме, а потом и в интернате. Первая никогда не давала повода усомниться в себе, а вторые были такими же, как и сама Марина. Хотели любви и тепла, но получали его катастрофически мало, так как любить их было попросту некому. Им оставалось только творить любовь вокруг себя самим. Подруги на просьбу Маринки помочь с ремонтом откликнулись сразу. За несколько недель привели в порядок стены и потолок, а потом изгнали непрошенных усатых квартирантов. Отмыли окна и двери, радуясь за подругу и мечтая о том, что и им когда-нибудь тоже перепадет такое счастье. - Счастливая ты, Маринка! – галдели девчонки, помогая подруге перетаскивать стулья и стол, которые подарила ей на новоселье Галина Петровна. – Не профукай теперь счастье свое! Кто бы их слушал! Марина, оказавшись на свободе, да еще и в собственной комнате, решила было, что нужно учиться и пытаться найти работу получше, чем нянечкой в детском саду, куда пристроила ее Галина Петровна. Но когда приходит любовь – все планы идут побоку, как известно. Вот и Маринка бортанула их все разом, когда встретила своего Алексея. Любовь у них случилась. В смысле страсти и последствий – ураган просто! Пришла внезапно и ушла с такими бедствиями, что Марина даже не сразу поняла, что ей со всем этим добром делать дальше. Сначала ей досталась свекровь. Ничего такая. Даже в чем-то простая и понятная. Классическая, можно сказать, свекровь. Маринку она не приняла и угрожала сжить со свету, если та не оставит «мальчика» в покое. Правда, когда узнала о том, что Марина ждет ребенка, сменила гнев на милость: - Если девочка будет – назовем Еленой! - Почему? - Так я хотела дочку назвать, но не случилось. А, что? Имя не нравится? Марина поразмыслила немного. - Нравится. Хорошее имя. - Вот и я так думаю! – кивнула бабушка Елены, которая еще не знала, что ее желание сбудется, и проворчала. – Врача сама тебе найду! Нам нужен здоровый ребенок! А еще через несколько месяцев она же лила слезы, наглаживая пеленки в комнате Елены, и костеря на чем свет стоит своего сына непутевого: - Чего ему надо, охламону?! Жена, ребенок… Куда понесло?! - Разлюбил… - Маринка, опухшая от слез, качала горластую свою дочку, и мечтала только об одном – забыть Алексея, который ни с того, ни с сего вдруг заявил ей, что быть вместе им не судьба. - Я ему покажу любовь! Я ему такое небо в алмазах устрою, что сам прибежит и прощения попросит! – бушевала свекровь Марины. - Не надо! – тут же открестилась от возможности примирения Маринка. – Не прощу я его! Пусть даже не пытается! Он меня предал! - Что ты, Маришка?! У вас же дите! - У моего дитя мать есть! А такой папаша ей без надобности! – отрезала Марина, и Леночка, которая голосила без умолку почти сутки, вдруг притихла и засопела, глазея на свою покрасневшую от гнева маму. - Ну-ну… Не кипятись! – свекровь Марины отставила в сторонку утюг и протянула руки. – Можно? Папки лишить ее – твое право… Заслужил. Тут спорить не стану. Понимаю тебя и как женщина, и как мать. А бабушки Леночку ты тоже лишишь? Марина внимательно посмотрела в глаза той, что так ее не любила поначалу, и покачала головой: - Нет. И Елена перекочевала на руки к бабушке, еще не зная тогда, что эти руки дадут ей столько любви и заботы, сколько не дарили никому на свете. Правда, времени на все это судьба отмерила для этих двоих, к сожалению, очень мало… Бабушки у Елены не стало, когда девочке едва стукнуло шесть. Возвращаясь вечером с работы, она оступилась у края тротуара и попала под автобус. Марина примчалась в больницу, куда увезли ее свекровь, и еще успела увидеть ту перед операцией. - Береги Леночку! – прохрипела она, пытаясь сжать Маринкину руку. – И… Прости… За что извинялась она, Марина поняла без уточнений. За сына. Алексей с самого рождения Елены не проявлял к ней ни малейшего интереса. У него были подруги, друзья, старенькая «копейка», которую купила ему мать, и воля. Все, чего может желать подросток, так и не ставший мужчиной. Было ли ему дело до Марины? Нет. Он давно забыл о ней и вычеркнул из своей жизни, как мимолетное увлечение, о котором вспоминал лишь тогда, когда нужно было произвести впечатление на очередную пассию: - Я ведь женат был, - вздыхал он. - И дети есть? - А как же! Дочь. Леночка. Но бывшая не дает нам видеться. - Как она может?! Ты же ее отец! - А я о чем! Бьюсь, бьюсь, а все без толку! А я ведь так люблю детей… После того, как в городе появилось еще два брата и сестра Елены по отцу, ему пришлось менять место жительства. Женское население городка перестало верить басням, которые с таким артистизмом рассказывал Алексей, и ему попросту не оставалось ничего иного, как уехать. Он продал квартиру матери, и скрылся в неизвестном направлении, оставив после себя только разбитые сердца и кучу ребятишек, которые до поры до времени ничего не знали друг о друге. Но город был небольшим, а это означало, что рано или поздно все тайное должно было стать явным. И Леночка, еще в детском саду познакомилась сначала со своей сестренкой, а потом и с братьями. Общение у Марины с их матерями не заладилось, так как мать Алексея из всех внуков признавала только Лену, а потому и у девочки теплых отношений с родственниками не сложилось. Но ей это было и не нужно. У нее была мама, тети, как она называла подруг матери, и бабушка – Галина Петровна. Та любила Леночку всем сердцем. И, поскольку своих детей у нее не было, привечала Марину с дочерью, чувствуя свою ответственность за то, что в свое время не смогла отговорить свою подопечную от скоропалительного брака. Именно Галина Петровна стала виновницей разговора между Леной и Вероникой поздним вечером в комнате общежития. Болела она долго. Несколько лет Марина ухаживала за ней, спеша после работы сначала к своей названной матери, а потом уже к дочке. - Перебирайтесь ко мне, Мариша! – умоляла ее Галина Петровна. - Нет, мама Галя. У меня свой дом есть! Мне там привычнее. - Но там же совсем не уютно! И девочка растет. Хорошо ей видеть все то, что творится в общежитии?! - Плохо. Тут я спорить не буду. Но вы не думайте, что мы такие кисейные барышни, что постоять за себя не сможем. Никто там Лену не тронет. Потому, что знает – дольше минуты после этого не проживет. У меня же нет ничего в этой жизни, мама Галя, кроме нее и вас. Девчонки еще. Но у них, слава Богу, уже свои семьи и дети. Не просите меня! Не хочу я одалживаться! - Да какие же тут одолжения?! Это я должна тебе, как море рекам. Не было бы меня уже на свете, если бы не ты! - Ой, да не выдумывайте! Подумаешь! Подождите! Мы еще с вами встанем и танцевать пойдем! – Марина поправляла подушку Галине Петровне. – Танго! Или самбу! Как в вашем любимом сериале! Сошьем вам купальник с камушками блестящими, и – ух! Всем покажем! Галина Петровна улыбалась, а Марина продолжала вдохновенно врать о карнавале и поездке на море, о том, как будут отмечать они Новый год и дарить друг другу подарки. Она знала, что ее обещания – пустой звук, но восхищалась Галиной Петровной, которая ни разу за все время не заикнулась о боли, которая терзала ее по ночам, и не пожаловалась на соседей, что затеяли ремонт и сверлили с утра до поздней ночи каждый день без малого полгода. - Там уже все стены должны быть в мелкую дырочку! Как решето! – сердилась она, пытаясь перекричать звуки, несущиеся из соседней квартиры. - Ах, Маринка! Пусть сверлят. Поверь, этот звук такая мелочь по сравнению с тем, что я сейчас чувствую… Лена сменяла маму по выходным и иногда после школы, понимая, что ей тяжело справляться одной. Готовила еду, мыла пол, и помогала Галине Петровне дойти до ванной, пока та еще могла ходить. И ни разу за все время у нее даже тени мысли не возникло, что эта женщина для нее чужой человек. Она была родной настолько же, насколько родной была для Лены ее мама. Врачи Галине Петровне давали год от силы. Прожила она шесть лет… И успела распорядиться своим имуществом так, как посчитала нужным. Не ставя никого в известность. Даже близких. Марина о завещании не знала. Галина Петровна попросила соседку помочь ей и вызвать нотариуса на дом. - Я не могу все это принять! – разревелась Марина, когда ей огласили последнюю волю Галины Петровны. - А вам и не придется. Все завещано вашей дочери. Галина Петровна настаивала на этом. - Но Лена еще совсем молоденькая! Только-только восемнадцать исполнилось! - Этого достаточно для того, чтобы вступить в наследство. Но вам придется помочь ей правильно распорядиться тем, что оставила ей Галина Петровна. Марине ничего не оставалось, как согласиться. Она плакала по ночам, понимая, что потеряла по-настоящему родного человека, и Лена, просыпаясь от этого тихого стона маминой души, перебиралась к ней на кровать, обнимала и баюкала, словно ребенка. - Мамочка, она тебя очень любила! - Не тебя, а нас! – поправляла Марина, шмыгая носом. - Хорошо! Нас. Но, если она нас так любила и говорила, что на том свете все всё знают и слышат, то каково ей твой рев слушать каждую ночь? Прекращай, а? Ты же сама говорила мне, что ей там будет хорошо. Там не больно, мам… Марина обнимала в ответ свою так быстро повзрослевшую девочку, и старалась сдержать слезы. Удавалось ей это плохо… Немного успокоившись, они подумали и отложили до поры до времени вопрос с переездом, так как квартира Галины Петровны требовала ремонта, а денег на это не хватало. Снимать со счета то, что досталось Лене по завещанию, Марина отказалась наотрез. - Сами с усами! А тебе учиться еще! А замуж? А дети? Пусть лежат эти денежки, Лен! Сними, сколько хочешь на то, чтобы приодеться, а остальное сохрани. Выучишься – дело какое-нибудь свое откроешь. Ты у меня умненькая! Все сможешь. - Мам, а сколько там на счету? - Полтора миллиона. Не знаю, откуда у мамы Гали такие деньги, но предполагаю, что это за отцовскую дачу. У него была другая семья, но с Галиной он всегда общался. И оставил ей дачу с большим участком. Вот ее-то, наверное, она и продала. Что-то пролечили, а остальное лежит на счету, который тебе достался. Лена, поразмыслив, решила, что мать права. Снимать со счета ничего не стала, а принялась думать, чем хочет заниматься после окончания учебы. Вариантов было много, но ни один пока не устраивал ее полностью. И Лена решила не торопиться с решением этого вопроса. А пока она раздумывала, судьба, видимо заскучав, решила, что испытаний для Марины и ее дочери было недостаточно. Она понаблюдала немного за тем, как они переклеивают обои и гадают, хватит ли у них средств на новый кухонный гарнитур, и, назевавшись до одури, устроила им такую встряску, что и той, и другой пришлось признать – яблочко от яблоньки падает не далеко. Если вообще падает. Елена возвращалась домой после очередного экзамена. До конца сессии оставалось всего ничего, и она уже предвкушала, как они с мамой распихают по коробкам нехитрый свой скарб и переберутся в почти отремонтированную квартиру. Доделать там оставалось совсем немного и вполне можно уже было заселяться. Тем более, что от дома Галины Петровны до института, где училась Лена, было рукой подать. - Леночка, доченька! Постой! Неужели ты не узнаешь меня?! Мужчина, который стоял у подъезда, был Елене смутно знаком. Она почти не помнила своего отца, так как видела его совсем маленькой, когда он пару раз приезжал, чтобы проведать свою мать. Леночка, сидя на руках у бабушки, не понимала, почему странный дядя ругается. Он требовал, чтобы ее убрали из бабушкиной квартиры, но почему – не объяснял. Она только помнила, что плакала от обиды и злости сначала, а потом смеялась, глядя, как бабушка гоняет веником незнакомца и приговаривает: - Породить – породил, а воспитывает пусть дядя? Я тебя, охламона, научу жить по совести! Плохо воспитала? Так исправлю! За мной дело не станет! Чем все это закончилось, Лена не помнила. Но странного дядьку, об которого бабушка обломала свой любимый веник, больше не встречала. И вот теперь он стоял перед ней и что-то говорил и говорил, то прося прощения, то требуя чего-то. Но чего именно он хотел, Лена понять не могла. - Вы можете объясняться яснее? Чего бы от меня хотите? – перебила она его, наконец. – Мне пора. Меня мама ждет. - Вот! Мать твоя! – Алексей приободрился и пошел в атаку. – Это она во всем виновата! - В чем? – Лена удивленно посмотрела на него, уже догадываясь, зачем тот явился. - Она тебя настроила против родного отца! Она не давала нам с тобой видеться! Она даже с матерью меня рассорила! Наплела ей с три короба, а та и поверила, потому, что тебя очень любила! Но я мать свою не виню! Ты же дитем была! А она так тебя любила! Больше, чем меня! - Я не буду ничего плохого слушать про маму! – Елена развернулась и хотела было уже уйти, но Алексей остановил ее. - Погоди! Я не буду больше! Ты уже взрослая! Сама решишь, что правильно, а что нет. Я вообще по другому поводу приехал! - И по какому же? - Лен… Понимаешь, у меня же дочка есть… Машенька… Ей пять лет всего. И она болеет очень. Мы старались. Сделали, что могли, но ей нужна операция… - голос Алексея дрожал. - Чем я могу помочь? - Нам нужна очень большая сумма, Леночка! А я знаю, что ты недавно наследство получила. - И сколько же вы хотите? - Миллион, Лена. Нам нужен миллион. Сама понимаешь, такие вещи стоят очень дорого! Дальше Лена слушать не стала. Развернулась, и пошла к подъезду. Она слышала, какие проклятия неслись ей в спину, но не оглянулась. А когда Алексей все-таки припустил за ней, все еще надеясь на что-то, просто стукнула на ходу в первую попавшуюся дверь на своем пути. - О! Ленка! – веселая компания, сидевшая за этой дверью в комнате местного алкоголика, дяди Саши, обрадовалась ее появлению. - Там отец мой приехал. Обидеть меня хочет. Помогите! Больше ей говорить ничего не пришлось. Все в общежитии знали историю Марины и очень уважали ее за то, что она на спилась, не ушла гулять куда-то, бросив ребенка на произвол судьбы, и не привела в дом нового мужика, решив, что личное счастье дороже, чем дочь. - Да я ему! – взревел дядя Саша, поднимаясь из-за стола, и Алексей, понимая, что ничего хорошего из встречи с подвыпившей компанией не выйдет, предпочел ретироваться. - Ты у меня еще попляшешь! – погрозил он кулаком Лене и бросился наутек, когда бутылка просвистела рядом с его головой, а компания заржала, провожая его свистом и улюлюканьем. - Иди домой, дочка! – осторожно похлопал по плечу ревущую Елену дядя Саша. – И ничего не бойся! Не сунется он больше сюда. А с матерью твоей я сам вечером поговорю и все объясню ей. Лена поднялась на свой этаж, закрыла за собой дверь комнаты, и дала волю слезам. Она плакала так горько, что даже не услышала, как вернулась домой Марина. - Маленькая моя, ну что ты! – обняла она дочь. – Не надо! Не плачь! Все хорошо будет! - Мам, а если не будет? Если он правду сказал? И где-то моя сестра, которая болеет и может… Мам! Я даже думать не могу об этом! - И не надо! У нас с тобой фактов нет. О чем тут пока думать? Нужно для начала все узнать! Марина дотянулась до сумки и достала телефон. - Кому ты звонишь? - Тете Вале. Забыла, кто у нее муж и где работает? - В полиции… - Именно! Вот его-то мы и попросим разузнать для нас кое-что. А потом будем думать, что да как. Иди-ка, умойся пока! Ты мне будешь нужна в здравом уме и при памяти. Через час они знали все. У Алексея действительно была дочь. И звали ее Машей. Но он не общался ни с ней, ни с ее матерью, бросив их так же, как в свое время Марину с Леной. - Маша правда болеет. Не знаю, откуда у него информация об этом, ведь с матерью девочки никаких отношений он не поддерживал. Но это и не важно уже. Мы с тобой поедем в тот город, где они живут, и узнаем, чем можем помочь. - Мам, ты думаешь, так будет правильно? - А ты так не думаешь? – Марина обняла Лену. – Если бы мне не помогали, доченька, где я была бы сейчас? Твоя бабушка, Галина Петровна, мои подруги, люди вокруг… Сколько их было? И каждый давал мне частичку своего тепла. И поверь, того, что они мне давали, с лихвой хватило на то, чтобы перекрыть все, что забрал из моей души уходя Алексей. Мне обидно лишь потому, что ты не получила того тепла, которое могло бы быть у тебя, если бы я в свое время сделала правильный выбор. И сейчас пришла наша очередь подарить это тепло кому-то еще. Понимаешь? - Да! Маша поправится. Операцию ей сделают бесплатно, но Лена, понимая, что это только половина дела, возьмет на себя расходы на реабилитацию и оплату съемной квартиры в Петербурге, где будет жить со своей мамой Маша, пока не поправится. И какое-то время спустя, уже в Москве, люди будут умиляться, глядя, как по дорожкам Нескучного сада гуляют две девицы. Одна будет вести за руку другую и тарахтеть без умолку: - Ты моя сестра? Правда? Тогда пойдем мороженое есть! Какое ты любишь? Если ты моя сестра, то шоколадное! Я такое люблю! - Маша, я буду любить любое мороженое, если ты перестанешь тащить меня куда-то и дашь отдышаться! Куда мы бежим? - Как куда?! – возмутится Маша. – Сколько вокруг интересного, а мы будем на месте стоять?! Пойдем уже! Сестра ты мне или нет? - Сестра…

Только по телевизору или в стареньком ноутбуке, который смогла купить себе в скупке. А ещё, Елизавета Петровна напоминала Оле строгую учительницу математики из её школы. Даже про себя, Оля не могла назвать начальницу кличкой, которой наградили её сотрудники. - Синицина, останься после работы на полчаса не больше, - тоном не терпящим возражений сказала Елизавета Петровна. На глазах у Оли появились слёзы, она не может отказать начальнице, но и не может остаться, что же делать. -В чём дело, Синицина? Мне нужна твоя помощь. -Я...я...не могу, - прошептала Оля. -Что? Что ты там шепчешь? Говори нормально. -Хорошо, я останусь. -А я и не спрашивала, я просто сказала.- Хмыкнув, начальница обдала презрением Олю и пошла покачивая бёдрами из кабинета. Что же делать? Ведь Ольга уже пообещала подруге, что присмотрит за Эдиком у Ирины свидание, такой мужчина, что только раз в жизни так может повезти, ну это Ирина, так сказала... А ей Эдика некуда девать, новый кавалер, как поняла Оля, ничего про сына Иринкиного не знает, Оля вздохнула, слёзы закапали на клавиатуру. Что делать? Иринка привезёт Эдика, а её нет. Она тайком оглянулась и вытащила телефон- раскладушку, ну да, такими давно никто не пользуется и Оля тоже себе хотела бы красивый новенький телефончик, но... У неё не хватало на это денег. То маме отправит, ей же надо Гошу поднимать, с отца Гошиного, толка нет только на диване лежит, а его кормить надо, живой же человек... То Иринка попросит денег в долг и не может вернуть...Ну тоже, надо понимать, мать- одиночка. Тянет одна Эдика, отец в тумане скрылся. Вот и опять, Оля вспомнила, что пообещала подруге посидеть с её сыном. Она захлюпала носом. - Синицина, можешь идти домой отменяется всё, - сказала Елизавета Петровна и пошла отдуваясь на своё место. Домой Оля неслась на всех парусах и не заметила человека, она буквально впечаталась в него. -Девушка, вы не ударились? -Простите, извините, - залепетала Оля, она поправила очки, что-то они подозрительно слабо висели на носу, потрогала их рукой так и есть треснули, да что такое -то, а. -Ннет, извините. -Да, что же вы извиняетесь всё, это я не смотрел под ноги. Точно всё хорошо? -Дда. Оля пошла стараясь не хромать, она ещё и ногу как-то умудрилась подвернуть. Пока добралась до дома, даже не успела зайти в магазин. Дома ждала уже изнывающая Иринка, у неё были ключи о т Олиной квартиры. -Ну, что так долго? -Да я...там я... -Всё, я побежала, слушай, покорми его, а? Мне некогда было, он со мной то в салон, то на ногти, то на микро...Куда его сама понимаешь, у меня денег на нянек нет. Ну всё ,я побежала. -Но, у меня даже нечем покормить, я... -Всё, убежала... Оля тяжело вздохнула и начала собирать Эдика в магазин. -Я устал, Оля. Оставь меня дома. Я тихо- тихо, посижу. Девушка отчаянно не хотела этого делать, но ей было жаль мальчика, целый день мать таскала его по салонам. -Я быстро, Эдик. Оля вернулась и правда быстро, в квартире было подозрительно тихо, Эдик сидел, положив руки на колени, Оля оглядела квартиру вроде всё на месте. Причину такого поведения мальчика она поняла позже, когда открыла ноутбук, монитор был расколот. -Это, что? Это как? -Ну я нечаянно, Оля, - заканючил Эдик, - я не специально, оно само... Иринка не приехала вечером, утром телефон всё ещё был отключен, пришлось Оле вставать пораньше и отвозить Эдика в садик. -А вы кто? - спросила строгая воспитатель. -Это Оля, - сказал быстро Эдик. -Я не могу у постороннего принять ребёнка. -Как это? Куда же мне его? Мне на работу надо. -Не имею понятия, может вы украли его, пусть родители или опекуны приводят. -Да что вы такое говорите? - Оля опять чуть не заплакала, она прекрасно понимала, молоденькая воспитательница самоутверждается за её счёт. Хорошо подоспела заведующая, вникла в ситуацию и велела принять ребёнка Оля выдохнула и поспешила на работу. Конечно, она опоздала, конечно Елизавета Петровна ей влепила выговор, в обед позвонила весёлая Иринка и сообщила, что она в Сочи. -В каком Сочи, Ир, ты что? - Подруга, пусть Эдик у тебя побудет, мои ключи от квартиры у тебя есть, ну пожалуйста...Я вот- вот его дожму и он сделает мне предложение прошу тебя, Оль...Я недолго, максимум неделя, на работе я договорилась... -Ира, мне Эдика не отдадут просто, ты не понимаешь? Его утром брать не хотели. -Всё, я всё решила, отдадут и возьмут, всё пока, я позвоню, целую. -Синицина, что у тебя с лицом? Ты на работу должна приходить весёлая, - заржала, по другому не скажешь баба Лиза. Был обеденный перерыв, Оля задумчиво пошла за кипятком и конечно же...Оля не может без приключений, она столкнулась с человеком и вылила кипяток и кружки себе на руку. Хотя там уже не кипяток был, но всё равно. -Девушка, ну что же вы так? Стойте, это же я с вами столкнулся тогда? Как ваша нога? Мне показалось... -Всё хорошо, извините. Оля весь день просидела, как на иголках. Ей надо успеть в садик за Эдиком, чем-то кормить ребёнка, нужно ещё поехать взять его вещи, Иринка была недоступна. Хорошо, что баба Лиза не приставала со сверхурочными и Оля быстро сбежала домой и конечно она опять столкнулась с тем человеком. -Да, что же такое? Вы меня преследуете? - Человек, то есть, молодой мужчина, был не один, с ним была девушка, красивая, Оля даже вздохнула, везёт же некоторым, - вот Милка, это как раз тот случай о котором я тебе говорил, что случайности бывают не случайны. Для чего -то же вселенная подсовывает мне эту...недотёпу простите. -Саш, ну чего ты. Она сейчас заплачет. - Извините, можно я пойду я опаздываю. -Господи, да кто же вас держит... Оля опустив голову побежала. -Стоп, Милка...вот тебе реальный шанс, оправдать вашу братию, что вы не просто красивым словом называетесь и вытаскиваете из клиентов деньги, а реально помогаете людям.- Девушка, идите сюда, что вы там замерли? Оля покорно пошла опустив плечи. -Как вас зовут? -Оля. -Сколько вам лет, Оля? - Двадцать семь. - Муж, дети? Оля отрицательно мотнула головой. -А куда же вы так спешите? -Я, мне..надо в садик, я...мне надо ребёнка забрать... только это не мой ребёнок...можно я пойду? - Возьмёшься? - будто не замечая Оли, спрашивает мужчина, - я тебе оплачу по самому высокому тарифу... -Не надо, мне и самой интересно. Полгода...И она будет не Олей... -А кем? -Увидишь...Вам в какой садик? Далеко? Идёмте меня Людмила зовут, но Александр зовёт меня Милкой, как в детстве. Я вас подвезу и по дороге мы поговорим. Я могу вам помочь. -Но...мне не нужна помощь. - Нужна, если вы в двадцать семь лет — Оля, если вы исполняете безвольно то, что вам говорят делать чужие люди, вам нужна помощь. Вот моя визитка, предложение действует двадцать четыре часа, денег я с вас не возьму. Мои услуги стоят дорого, но...я хочу вам помочь. Весь ваш вид, ваше существование всё кричит о помощи. Жду вашего решения. Оля вышла, как во сне из машины, как? С чего такие выводы о ней? У неё всё хорошо, хорошая работа, она достаточно зарабатывает...Оля посмотрела на заклеенный кроссовок и... В голове у Оли был сумбур, её будто выдернули из стоячего болотца, она на автомате забрала Эдика из садика, отстранённо слушая, что болтает мальчик. -Оля! -Что? -Ты меня совсем не слушаешь? Поедем к нам домой, там сумка с вещами мама сразу не взяла, чтобы ты не отказалась. -От чего не отказалась Эдик? - Побыть неделю моей няней, пока мама будет оку..обку...овкучивать, Оля, а что такое овкучивать? В общем, мама выйдет замуж, её муж купит ей новый телефон, а мне она отдаст свой. А ещё, у меня будет много игрушек и мы поедем в этот, в Дисленльейд. - Диснейленд?- машинально поправила Оля. -Да. Оля начала задумываться. А чем ей кормить ребёнка? Холодильник у Ирины был пустой, и отключенный, это понятно, раз она собиралась уезжать. Глубоко вздохнув, Оля взяла в одну руку сумку, в другую Эдика и отправилась на остановку. Вечером Оле позвонила мама, долго рассказывала про Гошу, про своего мужа потом выдала, что Гоша поедет жить к ней. -Почему? - пропищала, как мышка Оля. -Оля, у тебя двушка, город большой, ты не понимаешь, что ли? Гоше тоже нужно развиваться, он не виноват, что его папа не оставил ему наследство. Ты одна живёшь в шикарной квартире, а мы втроём... И это Оля...у папы день рождения, - озабоченно говорит мама, когда ей , что -то нужно от Оли, она всегда называет своего мужа папой, делая вид будто у них хорошие отношения. -Ты пожалуйста не забудь, выдели деньги на подарок папе, он хочет... Оля положила трубку, вот так внезапно. -Алё, Оля, - мама перезвонила снова, - связь паршивая, так вот папа хочет на день рождения... -Мне некогда мама, - пропищала Оля и отключила телефон совсем. Сердце её билось, в голове стучало, руки тряслись, что она наделала? Надо срочно позвонить маме и извиниться...Нет... Да... Оля чуть не плачет, но слова этой шикарной девушки застряли в голове, про то, что позовут и она бежит исполняет. Но, это же не чужие, это мама. Оля решительно берёт телефон, включает его и...сыпятся смс от мамы, но Оля не читает её, она набирает номер с визитки. Оля, до самой ночи разговаривает с Милой. Потом всю ночь не спит, сердце её бьётся... Оля каждый день теперь разговаривает с Милой, Мила лечит Олю. От чего? От всего от неуверенности, от безнадёги в котрой живёт Оля. Она ещё пару раз столкнулась с Александром. - Полгода, - наклонившись многозначительно к ней, говорит Александр, Оля сжимается в комочек. Первой, кому Оля смогла сказать своё нет — Ирина, она приехала из Сочи сердитая, потенциальный муж оказался женат. -Оль, мне надо поехать в Эмираты,я оставлю Эдика, ты так хорошо с ним контачишь, на полгода максимум, там устроюсь и заберу вас с мелким. -Нет, - тихо сказала Оля. -Что? -Нет, Ирина...А если ты сделаешь, как в прошлый раз...я...ввыззову опеку, я думаю, ты меня услышала. -Что? Ты что, заболела? -Нет, Ирина...я всё сказала. Второй человек — баба Лиза. Вот она обалдела, когда Оля сказала твёрдое нет. Чуть мимо стула не села. Самое тяжёлое было — это разговор с мамой. -Нет, Гоша не приедет ко мне жить и денег я вам больше высылать не буду, отправь своего мужа на работу, мама. Он мне не папа, слышишь? Когда я нуждалась в родителях, вы жили своей семьёй поэтому, всё...Никаких денег, мама. Оле было тяжело, она буквально ломала себя и плакала. Единственные близкие её люди, отвернулись от неё. Но! Оля, нет, не Оля, а Ольга, подружилась с девушкой Мариной с работы, она ввела её в круг своих друзей, интересные ребята. Ольгу заметило руководство и повысило в должности, потому что, Ольга, была хорошим специалистом. Мила работала с ней от души, она втаскивала, выбивала из Ольги всё, что в ней было запрятано годами. -Никого не вини, забудь про них, про детство безрадостное, про всё...Люби себя, живи настоящим, а не прошлым, строй планы, уделяй себе внимание, а не подруге и её проблемам. Скажи маме, что она взрослый самостоятельный человек, у неё взрослый сын и муж под боком, обеспечивать их ты не собираешься. -Откуда же вы взялись, - робко задаёт вопрос Ольга Миле. -Сашка к другу приходил, в ваше здание, у нас привычка делиться всем, что произошло за день. Он мне рассказал про те две встречи с тобой, я заинтересовалась... Решила проверить, не зря ли я столько лет изучала человеческую душу, а потом...я просто решила тебе помочь. Ты такая маленькая, потерянная...Я не пожалела тебя, нет. Жалость унижает. Я просто захотела тебе помочь...Считай это...моей блажью... -Я бы тоже хотела такие отношения с братом, - тихо говорит Ольга. -С братом? Сашка — мой муж, мы просто с детства знакомы... За столиком в кафе, сидят две молодые, красивые девушки. Кто бы узнал Олю, бывшую серую, забитую мышку. Нет это — Ольга, уверенная в себе молодая девушка. Они весело обсуждают планы и смеются над чем-то... Отношения с матерью Оля восстановила, предупредив её, что не будет теперь, как раньше. С Ириной тоже общаются, по телефону и не так, как раньше. У Ольги появилась своя личная жизнь, насыщенная и интересная. И, даже баба Лиза, смотрит на Ольгу с уважением. Что интересно, исчезли Александр и Мила, будто их и не было...Телефоны недоступны никто про таких людей и не слышал. А были ли они... А может это Оля, сама себя вытащила из болота и стала Ольгой... Да, что теперь уже...У неё всё отлично.

— Да, я знаю, любовница, — помогла я голосу, разрезая куриную ножку. — Как знаете? — снова растерялся голос. — Какая вы нерешительная, любовница, — пожурила я её, мешая себе кетчунез. — А что вы делаете? — совсем растерялась девушка на том конце трубки. — Ножку ем. — Чью?! — Предыдущей любовницы. Звонок оборвался сам. Громко похрюкивая, я с удовольствием доела и ножку, и крылышко, всё вкусно запив смородиновым чаем. В этот раз любовница выжидала меньше, как раз хватило времени последний глоток чая допить. — Вы мне соврали, — обиженно заявила «трубка». — И снова здравствуйте, любовница. — А почему вы не плачете? — чуть подумав, продолжила «трубка». — А почему я должна плакать? — Нормальной жене полагается плакать! — возмутилась любовница. — А я ненормальная жена. Мужик с возу — бабе легче. — Баба с возу... — пробурчала девушка. — Ну, может, вы и баба, а я женщина, — ехидно хмыкнула я, вгоняя собеседницу в ступор. — Так вы его отпускаете? — снова отмерла собеседница. — А я его держу? — Ну, не знаю... — Вот и я не знаю. - Девушка, не морочьте мне голову! — разозлилась «трубка». — Так отпускаете или нет? — А забирайте, — сделала я широкий жест. — А ещё Василия, Варю, Василису и Владимира. — А это кто? — опешила любовница. — Двое детей, попугай и кот. Угадайте, где кот. — Я еле сдержалась, чтобы не заржать. — А... Почему все имена на «В»? — осторожно начала она, еле переваривая услышанное. — А вы хотите на «А»? — не сдержавшись, съехидничала я. — Ну, всё же странно. — Ничего странного, это муж выбирал. Говорит, в моём доме всё на «В» будет. — Но вы же Наташа! — возмущённо сказала любовница. — Правильно, — хмыкнула я, которая Алёна. — А называл он меня, знаете как? — заинтриговала я её. — Как? — с придыханием спросила «трубка». Я судорожно перебирала в уме имена на «В» и почти с пафосом выкрикнула: — Владлена. — А меня «воронёнок», — растерялась «трубка». Тут уж вырубилась я, не сумев сдержать ржач. Всё моё плохое настроение улетучилось. Я порадовалась, что я не замужем и мне не приходится подобные бредни выслушивать всерьёз. «Любовница» разбудила меня в двенадцатом часу ночи. — Знаете, — нагло заявила она, — если вы такая неправильная жена, то и забирайте себе неправильного мужа. Вы отличная пара! — выкрикнула она и отключилась. Чуть позже я увидела, что номер она внесла в чёрный список. Так субботним вечером я случайно спасла чей-то брак. Надеюсь, жена оценит.

И теперь пора бы домой бежать, а она крутится возле дровяника, небольшой сараюшки, да крохотной пристройки к ней. А ведь до дома ещё три километра, это ведь в другой деревеньке – в Матяшино. А тут село, здесь и школа. Вот и получается, ходят ребятишки из Матяшино в Горюново. Рядом со школой, деревянным одноэтажным строением, как раз и стоит сараюшка, в ней дрова хранятся, а к зиме на подводах уголь подвозят, потому как морозы в Сибири нешуточные, птицы, порой, на лету замерзают. Истопник, а заодно и сторож при школе, появился тут совсем недавно, может недели две назад. Был он угрюм, молчалив и покалечен. Левая рука не разгибалась и на правую ногу хромал. Да еще глаза плохо видели, прищуривался, когда разглядеть кого-то хотел. Вот и сейчас прищурил свои серые глаза, смотрит на Тасю, неделю как заприметил её тут. Таська ближе подойти не решается, но и уходить не хочет, всё на истопника Ефима посматривает. А потом хватилась, вспомнив, что пора домой бежать. Подхватывает холщовый мешочек, сшитый матерю для школы, и убегает. Ей до своей деревни ещё три километра, поторопиться надо, дома дела ведь. Вот она мирная осень 1945-го, когда в огородах можно копаться, не думая о войне. Хотя, как о ней не думать, она ведь в каждый дом заглянула. Вот и Ефросинья, Тасина мать, мужа Ивана не дождалась, сгинул ещё в сорок третьем. Остались у Ефросиньи двое деток: Таська и Мишка. Таисия постарше, десять ей уже, а Мишке всего пять лет. Был ещё у Ефросиньи и Ивана старший сын, да помер в подростках. И только через пять лет родила она Тасю, а потом и Мишку. Так что Ефросинье уже сорок семь стукнуло. Лихолетье «подстарило» её, лишние морщины появились, седина блеснула… да и здоровье подкосилось. И тянет она изо всех сил и колхозную работу, и двух деток. - Таська, шельма такая, где была? Дождаться не могу, в огороде убирать надобно, за Мишкой приглядеть, а её нету…. Чего так долго? Тася, запыхавшись, садится за стол, с жадностью накидывается на простую крестьянскую еду, отвечая матери с полным ртом. – Я сделаю, - обещает она. - Тетрадки достань, чего бросила как попало? – ворчит Ефросинья и сама развязывает холщовый мешок, достаёт потрёпанную тетрадь. – А чего такие замызганные листы? А? Слышь, Таська, ты их углём что ли тёрла? - Это я так… это упали, рассыпались, - оправдывается девочка. Ефросинья обескураженно качает головой: - Перед учительницей стыдно… что Серафима Сергеевна скажет… разве можно с такой грязной тетрадкой… - Мам, это она упала, а там уголёк остался, замазалась, - Таисия, собрала все крошечки со стола, закинула их по привычке в рот, убрала посуду и подошла к матери. - Мам, а я, кажись, папку видела, - шёпотом сказала она, будто доверила самую главную тайну. Ефросинья смотрит на неё испуганно, потом касается рукой её лба, не горячий ли. – Ты часом не заболела? - Неа. Не болею я… там… папка там… - Где? – также шёпотом спрашивает женщина. - Там, в школе, он истопником там, дрова заготавливает… только у него рука покалечена… тяжело ему, а он всё равно… Мальчишки вчера ранеткой в него швырялись, Витька сказал, что догонит, уши надерет, а Гришка сказал, что не догонит, что калека он… - Ах вы, стервяцы такие, разве можно человека дразнить… - А он и правда не догонит, он хромает… и мне его жалко… мам, он правда, папка наш… Ефросинья обхватила лицо девочки натруженными руками и, глядя в глаза, сказала: - Нет нашего папки, не пришёл он с фронта, вон у меня письмо, там всё сказано… запомни, нет его…. Одни мы. Чужого дядьку за отца приняла… - Мам, я помню папку… это он… - Тася вдруг заплакала. - Как же ты можешь помнить, ты ведь маленькая была... - А я помню. – Твердила Таисия. Ефросинья вздохнула, сердце заныло от воспоминаний. Уж как бы она хотела увидеть своего Ваню, но точно знала: нет его на белом свете. И даже фотокарточки нет. Ничего не осталось. Хоть бы какой снимок завалялся, да куда там, какие снимки в довоенной деревне. Хотя повезло однажды, приезжал фотограф и фотографировал деревенских, повезло, кто дома был. А они с Ваней на пашне в тот день, так что не получилось на карточке остаться. - Вот что Таисия, ты это из головы выбрось, лишнее это всё. Погиб наш папка. А там дядька чужой… не ходи и не смотри на него, всё равно ничего не высмотришь. И Мишке ничего не говори, не смей дразнить мальца, а то ведь тоже втемяшит в голову, что папка вернулся. Тася молчала. Также молча пошла с матерью в огород, допоздна убирали скудный урожай. А потом она делала уроки, старательно выводила буквы. Серафима Сергеевна уже заметила, что Таисия Пасечникова отвлекается, то в окно глядит, за которым листья желтеют, то в сторону куда-то смотрит. - Пасечникова! Таисия, расскажи нам о чём задумалась? – Серафима Сергеевна подошла ближе. Её русые волосы были гладко зачёсаны назад, скрученны в круглую шишку и скреплены почти у самой шеи. Белая блузка и серый костюм – ещё довоенные, но по-прежнему смотрятся как новые. А другой одежды негде взять, вот и берегла учительница свой костюм. - Ну? О чем задумалась? – повторила Серафима Сергеевна и взяла тетрадку ученицы. – Пишешь ты хорошо, но отвлекаешься часто. Соберись, Тася, это же урок, а не перемена. - Хорошо, Серафима Сергеевна, - обещает девочка. Тася ждёт окончания уроков, а потом, оторвавшись от ребятишек, возвращавшихся в Матяшино, идёт к сараюшке и присаживается на подгнившее бревно. Ефим давно хотел это бревно на дрова прибрать, да как увидел девчушку с любопытными глазами, оставил пока это дело, решил, пусть посидит, может нравится ей тут. Таисия в этот раз подошла ближе и оставила на огромном пне, что служил летним столиком, кусочек чёрного хлеба и картошину. Это её еда, которую мамка с собой положила, а она сберегла, вытерпела, не съела и молча оставила Ефиму. И сразу отошла. Смотрит он на гостинец и глаза его непроизвольно моргать начинают. Понял он всё. И понял, что не возьмёт обратно. И взгляд у этой девчонки такой… будто знает его. Он давно разучился улыбаться. Но в этот раз выдавил из себя улыбку, встретившись взглядом с девчонкой. И она, схватив мешочек, побежала к себе в деревню. Ещё и месяца не прошло, как Ефим Кучеренко остановился в Горюново. Можно сказать, подкошенное здоровье остановило его. Вернулся он на Курщину в родное село... а там – пепелище, полдеревни полегло от автоматной очереди. И жена его со старшим сыном и с дочкой – тоже. Односельчане и могилку показали, где всех потом и схоронили – своих деревенских. Ефим онемел, не мог говорить, не мог плакать, только смотрел на холм, заросший травой. Вместе с оставшимися в живых облагородили место захоронения, оградили, памятник сколотили хотя бы временный. Люди к тому времени уже и свои жилища восстанавливали, Ефиму тоже надо бы дом ставить, а сил нет. Нет сил идти к пепелищу. Он всей деревне помог, хоть и левая рука не двигается почти, а себе не стал ничего делать. Вернулся к могиле, долго там стоял, но так и не появилось ни одной слезы, будто окаменел. Ушёл из деревни. Страна большая, восстанавливать надо. Отправился в Сибирь, решил подальше уехать. Да сняли его с поезда в горячем бреду. Очутился в лазарете, провалялся на койке две недели. Потом, оклемавшись, пошёл на станцию, авось попутка какая подвезет. Да наткнулся на Горюново, о котором не знал и не слышал никогда. Там ему и предложили при школе остаться, потому как на более тяжелую работу он не годится. И вот сидит он теперь возле кучи дров и смотрит на детский паёк, которым поделилась незнакомая девчонка. Хотя, привык он уже к ней, она каждый день прибегает, смотрит и молчит. На другой день Тася после занятий также свернула к дровянику, присела на брёвнышко и стала смотреть. Ефим вышел не сразу. Прихрамывая, подошёл к огромному потемневшему пню, служившему в летнее время столом, и положил что-то завёрнутое в газету. Взглянул на девочку и кивнул в сторону свёртка. – Это тебе, - сдавленным голосом сказал он и скрылся в сараюшке. Тася ждала, когда выйдет снова, но Ефим не появился. Она подошла ближе и взяла свёрток. Развернула остаток старой газеты и увидела три куска сахара. Она испуганно посмотрела на вход в сараюшку, вспомнила взгляд Ефима и как он сказал: «Это тебе». Прижала этот свёрток к груди… так и шла до самого дома, даже не положив гостинец в мешок. «Целых три куска сахара» - шептала она, - и мамке, и Мишке, и мне. Кусочки эти были неровные, шершавые, но, казалось, нет на свете лучше лакомства, чем эти три кусочка колотого сахара. Видно, Ефим приберёг их на всякий случай, хотя и сам не знал, что за случай может быть. А тут расчувствовался, когда Тася положила ему свой паёк и в ответ отдал сахар. - Откуда? – ахнула Ефросинья, увидев гостинец. - Это… это папка… это он дал… Удивление быстро прошло и Ефросинья не на шутку разозлившись, схватила хворостину. – Я вот тебе сейчас… получишь ты у меня… кто тебе разрешил брать чужое? - Это неправда, я не брала! – Верещала Тася. – Это он… он сам дал, сказала, что это мне. А я вам принесла, там как раз три кусочка… - Зачем берёшь у чужих? Может ему самому надо… - Он не чужой, это папка, я точно знаю, папка это, только он забыл про нас, он одной рукой всё делает… и хромает… Ефросинья обессиленно присела на табурет, руки опустились на заштопанный фартук. – Ну чего же мне с тобой делать, горе ты луковое? Где же мне вам папку взять… ладно, подрастёшь, сама поймешь, никакой он не папка тебе… Ефросинья готова была уже глаза закрыть на прихоть дочери, маленькая ведь ещё, отца плохо помнит, карточки нет, вот и придумала себе историю. Уже когда лист облетел и огороды убрали, когда дожди всё чаще моросили и слякотно стало, Ефросинья заметила, как от свежеиспечённого каравая добрый ломоть отрезали. А то вдруг в чугунке картошки поубавилось. А однажды нашла рисунки Тасины, и на них сплошь мужчина в военной форме. А потому как чистых листов - редкость, как и самих тетрадей, то на одном листе несколько таких рисунков. Рисовала Тася, хоть и коряво, но видно было – старается. Ефросинья вглядывалась в рисунки… и даже показалось напоминают немного её покойного мужа Ваню. А может ей так хотелось, вот и показалось. Но то, что эти рисунки душу ей вытрясли, это точно. Плакала она незаметно, ничего не говорила дочке. И даже как-то сама сунула в холщовый мешок чуть больше картошки, луковицу и два куска хлеба. Даже, когда на ферме была, думала про того незнакомца, к которому так прикипела Тася. Дома тоже мысли не покидали, спать ляжет – снова думает. Придя с утренней дойки, выкроив время, быстро собралась, достав из сундука цветной полушалок, что по праздникам надевала, наказала Тасе, чтобы за Мишкой смотрела и отправилась в Горюново. Никто не знал, куда она пошла. Она и сама ещё не знала, надо ли туда идти. Ефим складывал дрова, чтобы не намокли, потом взял метлу и подмёл все щепочки и тоже прибрал. Ефросинья остановилась шагах в десяти от него и смотрела, не отрывая взгляда. - Присядь, солдатка, - позвал мужчина, - в ногах правды нет. - Откуда знаешь, что «солдатка»? - А то не видно? Нынче полстраны – солдатки. Она подошла ближе, он вынес скамейку, и она присела. Ефим присел рядом. - Дочка моя к тебе бегает. Таисия. Он кивнул и стал одной рукой сворачивать самокрутку. - Муж-то мой погиб… дети почти не знали отца… скучают. Он снова кивнул. – Хорошая у тебя дочка. Саму-то как звать? - Ефросинья, - ответила женщина и посмотрела на Ефима. - Не верила я дочке-то, а теперь вот смотрю на тебя… и впрямь чем-то на моего Ваню похож… - Мои тоже все… всех погубили… дочка у меня как твоя Таисия по годам была, - признался он. - Один значит ты? - Так и есть, один, - согласился он. - Вот что, Ефим, чего тебе прозябать в этой сараюшке, зима ведь впереди, а в Сибири у нас зимы лютые… переезжай к нам. У меня избушка рядом с домом, хоть и маленькая, зато печка есть… Ефим наконец трясущейся рукой сделал самокрутку. – А не боишься, что мужа твоего напоминать буду и стану тебе как бельмо в глазу? Горькая усмешка появилась на усталом лице Ефросиньи. – А чего бояться? Сколь можно бояться? Я как увидела тебя сегодня, так вдруг подумалось: может мой Ваня тебя ко мне прислал… может суждено было тебе в наши места заглянуть. А то, что похож на моего Ваню, так это… это может и хорошо. - Ну толку с меня мало, работник я тоже никудышный, но ежели печку растопить, да по дому чего – это я могу. - А и не поможешь, так и ладно, я тебя не в работники беру, живи просто так, по-человечески. – Она взяла его за руку: - Пойдем домой, Ефим. *** - Глянь, Макаровна, Фроська-то мужика себе привела! Вот тебе и тихоня, привела как на верёвочке, да в избушке поселила. - А чего ты, Клавка, зубы скалишь? Завидно что ли? – Макаровна не поддержала нахальный тон Клавдии, а напротив, заступилась за Ефросинью. – Нечему завидовать-то, мужик-то он наполовину, рука и нога – так только для виду у него. Работник хлипкий, да и не жилец он, израненный весь… так что не завидуй. Ефим по первости не хотел за общий стол садиться, но Ефросинья настояла. Да ещё Тася подойдет и молча берёт за руку и тянет в дом. Папкой звать не решается. А вот Мишка – тот виснет на Ефиме, бегает за ним, наблюдает, как управляется, а то и помогать берётся. - Спасибо, Ефим, - радуется Ефросинья, - мальчонку моего приучаешь к мужским делам, пусть хоть поймет, что такое мужская работа. Так прошла зима. Ефим жил во времянке, помогал по хозяйству. Дед Гурьян, зная трудности в передвижении, заезжал за Ефимом рано утром на подводе, что на ферму шла. Так и ехали они до Горюново, тарахтя бидонами. По весне, когда готовились к посевной, заглянул к Пасечниковым председатель колхоза Пётр Лукич. Ефросинья не ожидала видеть его появление на пороге своего дома, удивилась, насторожилась. Пётр Лукич снял фуражку и, поглаживая лысину, сказал. – Такое дело, Ефросинья Матвеевна… живёт тут у тебя Ефим Назарович Кучеренко… - Ну-уу, живёт, во времянке живёт… что же такого… - Так вот непонятно… какие у вас отношения… - Помилуй, Пётр Лукич, да я от чистого сердца приняла, нет у нас никаких отношений… Лукич, увидев слёзы в глазах хозяйки, стал успокаивать: - Ты не тушуйся, ты пойми, что нехорошо как-то получается, живёте не пойми как… ну вот кто он тебе? Ежели никто, то почему посторонний в доме… В это время в дом заглянул Ефим. - О-оо, лёгок на помине! – Обрадовался Лукич. – Присядь, мил человек. Я тут с Ефросиньей Матвеевной беседую. - А что такое? – насторожился Ефим. Лукич досадливо махнул рукой: - Ай, скажу прямо. Вы ежели живёте на одной усадьбе, то как-то узаконьте свои отношения… вот и всё. А то люди не поймут, как это у вас так, пример не тот подаёте. - Так Ефим у меня как жилец, как на квартире, - оправдывалась Ефросинья. - И что же он всю жизнь так будет? – спросил председатель и поднялся, надев фуражку. – В общем, не маленькие, решайте. А если решите, то милости просим в сельсовет. Председатель ушел. - Это чего он предлагает? – спросила Ефросинья. - А то и предлагает, Фрося, что негоже под одной крышей как чужим жить, - ответил Ефим. – Расписаться он предлагает. И если уж так надобно, то пойдём, возьмем мы эту бумажку и пусть остаётся, как есть. Если, конечно, ты не против. Никто и не заметил, как Ефросинья и Ефим расписались. Он пришёл к себе во времянку, она пошла в дом. Села на заправленную постель и долго так сидела, задумавшись. Потом встала и вышла во двор, нашла Ефима в огороде. – Вот что, Ефим, как поправишь плетень, домой приходи, ждать буду. Он вошёл в дом, молча помыл руки, прихрамывая, прошёл к столу. – Пока детей нет, скажу тебе так: ночевать здесь будешь. Хватит нам места. Я уже чистое постелила, - сказала Ефросинья. - У меня, Фрося, не только тело, но и душа изранена, - ответил Ефим. Дочка твоя отогрела мне душу, она ведь уж сколь раз папкой меня называла, да видно боялась, чтобы ты не услышала. А Мишка давно папкой кличет. - Знаю, - дрожащим голосом ответила Ефросинья. А он вдруг положил руки на стол и опустил на них свою седую голову (не от старости, а от горя поседевшую) и заплакал. За много лет впервые плакал. Вырвались слёзы, как будто взаперти их кто-то держал. И были это слёзы по семье его, по детям, оставшимся навсегда в памяти, по жене, по односельчанам своим. - Правильно, Ефим, поплачь, легче будет, - Ефросинья гладила его по плечу, по голове, как ребёнка. - Прости, видно, надо было выплакаться, - он вытер морщинистое лицо. – А теперь всё, Фрося, не плачу. Теперь жить будем. Не знаю, сколь протяну, но будем жить. *** Майское солнце врывается в школьные окна. Серафима Сергеевна, сложив стопочкой тетрадки, слышит, как разносится музыка из репродуктора. Сегодня особенный день, сегодня День Победы. Его каждый год отмечают, собираются жители села Горюнова, деревни Матяшино и отмечают за одним столом. А нынче ещё лучше придумали: вместе с фронтовиками по селу пройдут. В класс вбежала восьмиклассница Тася Пасечникова. Серые глаза сияют от радости, косы упали на плечи, светлое платье, явно не по погоде, но ведь праздник сегодня. - Серафима Сергеевна, мы флажки возьмём… ладно? - Ладно, ладно, - улыбается учительница, - берите. - А вы придёте? – спрашивает Тася. - Конечно, приду, как же не прийти. Таисия убегает, а учительница смотрит в окно, за которым уже распустились первые зелёные листья и солнце светит ярко, будто тоже радуется. Смотрит она и плачет. Эта музыка Победы всколыхнула ее. Вспоминает мужа, вспоминает сына… и плачет. И всё-таки есть радость. Есть радость в этом особенном дне. И она улыбается сквозь слёзы. Конечно, она пойдёт вместе со всеми, это ведь и её праздник. *** Ефросинья берёт под руку Ефима, аккуратно придерживая его больную руку. А другой рукой Ефим держит Мишку. А по правде – это Мишка держится за папку. Вот уже и соседи вышли, собирается народ в одну колонну, все идут к центру, где недавно установили памятник фронтовикам. Тася идёт следом, взмахивая флажками. Ефросинья остановилась. – Иди ближе, дочка. – Она уступает место рядом с Ефимом. И он согревает пятнадцатилетнюю Тасю отцовским взглядом. И со стороны кажется, они похожи. Вот как такое может быть – непонятно. - С праздником, папка! – Шепчет Тася. – Хорошо, что я тебя тогда увидела, - признаётся она, я ведь, правда, думала, что ты мой родной папка, даже думала, что мамка тебя не узнала. - А так и считай, что родной, - говорит Ефим, - знай, что ты моя дочка. Как и Мишка - сын. Вот и всё. А дальше видно будет, сколько проживём, всё наше будет. Все наши годочки.

А у них другие - маленькие, черноглазые, с волосами мягкими, что лён, лица чистые, сами сбитые, вот и приглядела у соседей девчонку -то, Марья, думала снохой будет, Уля Чернушина, ой какая, певунья, хохотунья, а работяшша, кака девка, я те дам. Уже и с Иваном договорилась Марья, с отцом Ульянкиным, тот тоже не прочь с Рябовыми породниться, ждали только, когда Пётр отслужит, да приедет домой, чтобы свадебку сыграть. А то, что молода Ульянка, так -то ничего, зато не балованная какая, как говорится из - под отцовского надзора, да мамкиной юбки, сразу к мужу. А что? Хозяйка из неё хорошая будет, вон, как сено мечет, - любовалась Марья будущей снохой. Та тоже, то пирог принесёт, сама спекла, то масло сама сбила, видно хочет понравиться, будущей свекрови, молодец, уважает её Марья. Уже в уме детишек, внучаток нянчит, у неё, у Марьи пятеро их детей -то, четыре девки, а пятый последушек - Петя, Петруша. Сам Сил Прокопьич, с войны той, ампирилистичской, с ожогом пришёл, так фершал и сказал ожог у него, лёгкие газами пожгли. Едва успел пожить немного и всё, осталась Марья сама шестая... Ну ничего по миру не пошли, крепкое хозяйство у бабочки было, девкам всем приданное справила, не на тачанке вывозили, а возами, о, как... Оставалось токмо Петрушу оженить, Ульянка как раз для этих целей и подходила... Приданное ей Груня, мать, ещё с рождения копила. у них- то наоборот парнишки одни, Уля младшенькая. Весь двор, всю скотину всё Пете достаётся, дочери своё забрали, ей Марье ничего не надо, уголок выделят молодые, да за стол будут садить, ото и всё... Мечтала Марья, как будут со сватьей чаи распивать, да про молодёжь рассуждать, как объединят два больших хозяйства в одно, а может они, старики -то вообще в одном доме жить будут, а что? Хоть времянку вон, утеплят... Размечталась старуха, сны радужные, будто в детстве видеть начала, словно бежит по полю она, Марья знать, руки расставила и вишь ты чё, ноги-то не болят, а на встречу ей мальчишка такой черноглазенький, волосёшки по ветру треплются, зовёт её:"баба, баба, иди сюда я здесь". Ох, проснулась, а сама лыбится, надо такое, внучонок ей привиделся, от чудо, так чудо... Заждалась Петрушу, ох скорее бы сынок приехал. Приехал... Не один, а с верстой этой, коломенской, а она...худюшшая, чуть ли не на голову его выше волосы, то проволока глаза на выпучку, по лицу рыжины мать моя, женЧина... А можеть, можеть...пошутил Петруша, а? Ну не можно, такую дылду полюбить... Не пошутил, знакомься, мол, матушка, моя Луша, Лукерья, значит. Так и повалилась Марья на землю, это как же так? У его тут невеста, а он. Позвала Ваську соседского мальчишку, за ухо его негодника хватила. -Аяяяй, тётка Марья, чего ты дерёшься? -А ну, признавайся, болезный, как писал письма Петруше? -Как диктовала, так и писал. -Про невесту? Про невесту, что ждёт его дома, писал ли? -Про Ульку, что ли? Конечно писал, да только...- отскочил парнишка и затараторил, - маленькая ещё Улька, до вашего Петра, он старый уже, а Ульянке только пятнадцать исполнилось. -Молчи, знай, ково бы ты, понимал ишшо, пора уже девке взамуж выходить. -Это при старом строе пора было, ясно? А у нас Советская власть и общество современное, понятно? Вот пожалуемся куда надо и накажут вас всех. -Ишь ты...а за что накажуть-то? За то, что я тебе ухо крутанула ты гляди- кася, накажууууть... -Да за то что руки распускаете и что взрослого мужчину хотели на ребёнке женить. -Иди отсель, на ребёнке...Улька девка на выданье, а ты шаромыжник...Постой...уж не ты ли в жанихи Ульянке метишься? А? Ото - то я и посмотрю, что навроде как ты пишешь неправильно. -Да всё я правильно писал, у дядь Пети, спросите. -А я спросю, ить. -От и спросите, а Ульянка вам не достанется, ясно, - потирая красное ухо выкрикнул Васька со слезами на глазах. -Иди ужо, жаних, - выкрикнула ему в след Марья, - посмотрим ещё - тихо себе под нос зашептала она, - в два счёта эта голенастая вылетит отсюда, как чёрт из улья, ишь ты приехала, прЫнцесса... -Петруша, спросить что хотела? -Да, мама. -А письма ты мои в армии получал? -Получал мама, получал регулярно. -А про Ульянку...про Ульянку, я там тебе писала... -Про Ульянку? Ну да, что учиться хорошо, что хочет на врача поехать в город учиться, людей лечить хочет, а что? Я поддерживаю, молодец девчонка. -Какого врача, - изумилась Марья, каких людей? А про замужество? Что вы с ней пожениться должны? -С кем, мама? -Да с Ульянкой же, сынок. -Мама, с какой Ульянкой, ты о чём вообще? Мало того, что она дитя дитём, так у нас многожёнство законом запрещено. Вот моя жена законная Лукерья, Луша... -Ооо, - взвыла старуха, - да мы сговорились уже, ты, что Петя, девку опозорить хошь? Выгони, сейчас же, выгони эту рыжую, никто и не догадается выгони, - упала на колени Марья, - я тебя, Христом Богом прошу, выгони её, женись как положено, на нашенской, на хорошей девушке. Выгони эту... -Мать, успокойся, - разозлился на мать Петя, - сил уже нет слушать тебя, что ты тут устроила, Луша - моя жена, я её люблю, понятно? Не хочешь с нами жить, мы уйдём от тебя, Луша врач, она сюда перевелась, будет у нас пункт свой, в посёлке врач будет, мама...Мы уйдём, мама...уйдём...живи, как хочешь. -Это она? Она, Лушка, тебя от матери отворачивает? Вот, сынок, вот оно... Упала на пол Марья, рот на бок повело, трясётся вся. Эта рыжая, что-то сделала и старухе стало легче. Но не полюбила она Лушку из-за этого, не полюбила... Долго детей у Пети не было, старуха злорадствовала, а она говорила, говорила, женился бы Петр на Уле, уже голопопики бегали бы по двору. Ульянка уехала, учиться в город подалась, с этим лопоухим, вот выучиться, - не теряла надежды Мария, приедет и пододвинет эту рыжую, тогда Петя мигом на ней женится, детей нарожают... Стала замечать старуха, Лушка -то и так белая, что капуста в щах, а тут ну совсем, блёдная, веснухи даже поблёкли. Заболела что ли, кобыла? -Что это с твоей? Улыбается Пётр, прячет счастливые глаза. -Бабушкой скоро будешь, мать... Плюнула сгоряча и ушла... Всё, всё прахом прошло, не видать ей внучат от Ульянки...А от кобылы...даже близко не подойдёт на руки не возьмёт... Тяжело ходила Лукерья, видно было, что мучается... Родила...Ванькой назвали. Старуха слово держит, не подходит, пусть сами, со своим нянчатся... Четыре месяца, как прошло с родин. Пётр на работе до ночи, к полуночи приходит, что за работа такая интересно...эта пехтается одна, успевает и еду приготовить и с дитём, и скотину управить... Она, старуха не лезет, больно надо... Проснулась ночью, ребёнок криком кричит. Что эта полоротая? Не слышит, что ли? -Петь, Петя, чего дитя орёт у вас? Тишина... Встала охая, матушки...Мальчишка в колыбельке криком исходится, а эта спит...ах ты коровушка, спит на полу, посередине хаты...А где же Петя. Подошла, пацана на руки взяла, тот орёт, мокрый весь, попа холодная...Перевернула, сунула в рот марлечку чистую с хлебом, намоченным в молоке положила к себе на печь побайкала, уснул, уснул, козявочка. Что же пойду матерь твою будить, ково на полу разлеглась-то...А где Пётр? Время -то уже, не случилось бы чего... -Лушк, Лушка, ково молчишь?- толкнула, а она застонала батттюшки весь подол тёмный, кровь... -Ох, ты же, божечки, что с тобой девка ?Нечто сделала, что? Ду ра ты, д у р а, Лушка, кобы ла ты эдакая, ну что мне с тобой делать? Застонала, живая. Подстелила тряпок разных, укрыла. -Куды мне бежать? что делать, Лушка...Тебя не бросишь дитё опять же... Та стонет только. -Ты полежи, полежи милая, я до соседев... Дверь скрипнула, крадётся Пётр счастливый, улыбается. -Ты где был? -Мама, что не спишь ты куда? На работе был... -На работе? У тебя жена, вот - вот по м рё т, знаю я твою работу...беги до Кузьмича, бери у него полуторку в район Лушку везти надо, а то помрёт...а с тобой я опосля поговорю... Лежит Лукерья в больнице, сейчас только поняла где она, дверь тихохонько скрипнула, кто там? Свекровь? Тётка Марья...Семенит с узелком. Села у кровати, сухонькая, маленькая, глаз не подымает, тихо заговорила. -Ваню покормила, с собой не повезла, куды такая дорога, я слышь, соседку попросила, она с радостью за дитём просмотреть согласилась, ты не боись, своих семерых вынянчила, нечто нашего забидит. - Услышала слово нашего Луша, радостью обдало...- Ты вот чего девка, голая тут у меня лежишь я те вещи привезла, сейчас воды пойду попрошу, обмою тебя, поди эти и не помыли? Вся кровяная лежишь. Подхватилась и побежала, тут же санитарки с тазиками забегали, засуетились, бабы с соседних коек смотрят завистливо, эх повезло Лушке с мамой, вон как она их тут...костерит всех... -Ты лежи, - говорит Марья снохе, когда чистая, умытая и переодетая Луша, лежит на подушке и тихо улыбается, - сколько понадобится, я хоть кажный день буду ездить, слышала? Удумала она мне, дома поговорим, - шепчет старуха поправляя одеяло, - совсем ума нет, на кого Ваньку и меня старуху бросить решила... Мужики, что оне, сёдня пусто завтра воз, а вот дитё , оно своё родимое...да и свекровь тебе чай не чужая, - шепнула и отодвинулась, смотрит своими глазами хитрыми, что и в старости цвет не потеряли, - ладно Луша, побегу я, завтра приеду,- уже в голос сказала. -Спасибо...мама - шепчет Луша, замерла Марья, обернулась по - девчоночьи улыбнулась и припустила бежать. -Какая у тебя мама, Луша... -Да девочки, она у меня такая, только она не мама, ну мама конечно, мужа моего... -Свекровь? - недоверчиво все спрашивают. -Да, свекровь, я детдомовская, а она мне маму заменила... Да, неправду сказала Луша, но она верит, так и будет. На завтра Пётр приехал, несмело к кровати подошёл, сел рядом голову опустил. -Прости...Прости меня, я такой подлец... -Ничего, Петруша...ты только определись, нужна ли тебе такая работа... -Нет, - подскочил - нет, милая не нужна...мне ты нужна, сын... -И мама - тихо сказала Луша... *** Ох, и кобыла у Марьи сноха. Ну вот за что её любить? Голенастая, громкоголосая, рыжая, глаза на выпучку...Нет, не за что любить...А Марья вот любит...Она давно полюбила просто из вредности скрывала, вместе с ней не спала и переживала, за ночные похождения Петруши. Внука на руки брала и тетёшкала, пока они не видели, ох и полюбила Ваньку...Лушка во двор, Марья к колыбельке... А в ту ночь задремала и проспала, не доглядела, а та, что удумала болезная...от дитя нерождённого избавилась, хорошо хоть не повредила ничего... Марья тогда перетрухнула знатно. Когда сын под утром из больницы приехал, сказала ему, чтобы выбирал, семья или гулянки. Любит ту, пусть уходит. -Я разврата в доме не потерплю, слышал? Лушу с дитём не выгоню, ты мужик, тебе проще в жизни устроиться...Разлюбил? Иди своей дорогой, ко мне приходи, к сыну приходи, ежели лЮбая позволит та, новая...Бабу чуть на тот свет не загнал...ирод. Не за что любить сноху ну совсем не за что. А за что? За весёлый нрав? За голос красивый, особливо кааак затянет "По Дону гуляет", только за одно это расцеловать хочется, за то что в руках у той всё горит? За то что...Да за всё, а особливо за внучат за Ваню, Мишеньку, Андрюшу, Витю и Машеньку... Слава богу, что не повредилось ничего от того, что она сделала, деточек родила ещё, всю жизнь Луша за тот свой грех каялась, что в бреду будто сотворила... Эх, не за что любить сноху Марье было, а она любила...Да так, что дочки обижались, мол, тебе, мама, чужая девка роднее. А как не родная? Рядом, бок о бок, почти тридцать годочков прожили. До глубокой старости дожила Марья... Всех внучат вынянчила правнуков потетёшкала и ушла со спокойной улыбкой и душой чистой...

Лера только вздохнула в ответ, кивая. А Лидия Алексеевна чуть скуксилась, повела плечиком, но промолчала. Не захотела себе праздник портить. Именины, как-никак. Вот и нечего растрачивать хорошее настроение на лишних людей, ничего не понимающих в поэзии. Лишней на празднике была, конечно, Лера. Свекровь всегда умела дать ей понять, что литературный язык не чужд семейству Некрасовых, да и вообще образование – это основа всего. Вот только у Леры его нет и не предвидится. И вообще, Павлику Лера не пара. Павел Сергеевич Некрасов, сын Лидии, человеком был мягким, конфликтов на дух не переносил, а потому, всегда пугался, когда Лидия Алексеевна вдруг начинала «воспитывать» невестку. - Мамочка, ангел мой, не нужно! Ведь Лера ничего плохого сказать или сделать не хотела! Давайте жить дружно, а? Что нам делить? Ведь мы семья! Лера всякий раз порывалась сказать, что делить полагается его, Павла. Внимание, доброту и желание угодить всем и каждому в маленьком семействе. Но она прекрасно понимала, что никакого толку от этих бесед не будет. Павел любил мать, но и жену свою любил не меньше. А потому, все конфликты заканчивались, как правило, одинаково. Высоченная температура валила с ног Павла, и Лере не оставалось ничего другого, как только вежливо отвечать на многочисленные вопросы свекрови, которыми та сыпала исключительно по телефону, так как страх заразиться от сына был всегда сильнее желания его проведать лично. Выражался ли так стресс у Павла, или же это были просто совпадения, но Лера мужа своего любила, волновать не хотела, а потому терпела, стараясь как можно реже встречаться с его матерью. Отношения Леры и Лидии Алексеевны были мало похожи на не раз описанные в анекдотах свары свекрови и невестки. Не было такого. Было просто тихое презрение со стороны одной, считавшей девушку «без роду и племени» выскочкой и приживалой, и, как бы это ни прозвучало странно, жалость, со стороны другой. Да, Лера свою свекровь жалела. Потому, что никак не могла понять, почему количество прочитанных книг и умение правильно выбрать вилку во время «парадного» обеда, позволяет сделать вывод – хороший человек или не очень. У нее насчет этого были свои понятия. Лера выросла в спальном районе одного из крупных промышленных городов. Родители ее были работягами, которые лучшим отдыхом считали рюмочку под хорошую закуску и компанию, в которой никогда не вели бесед о книгах или музыке. Здесь в ходу были другие разговоры. И пусть Лера ничего в них не понимала, она выходила вместе с родителями на субботники весной и осенью, приводила в порядок двор и детскую площадку, красила качели и турники, на которых потом болталась с подружками вниз головой, радуясь, что мама позволила надеть новенький спортивный костюм, привезенный отцом из Москвы, куда он мотался по каким-то своим делам, а после неслась к одной бабушке, которая жила на соседней улице, чтобы помочь, и тут же, снабженная каким-нибудь гостинчиком, к другой. И там, и там ее ждали. И не только для того, чтобы вручить тряпку и попросить протереть полы или сбегать в магазин. Нет! Ее ждали теплые руки и, пусть и скупое, не слишком правильное, как сказала бы Лидия, но участие. Бабушки Леры не знали красивых слов, и не читали наизусть стихов, но они умели с ходу определить, что у внучки смутно и тоскливо на душе, а совет, данный ими вовремя и по делу, всегда находил отклик в ее сердце. Лера знала, что ее любят. - Ты почему раздетая?! – упирала руки в боки бабушка со стороны отца. – Что это за вид?! - Ба, там тепло! – Лера одергивала модную юбочку, купленную накануне мамой, которая считала, что девочка должна быть одета не хуже других. - С носу потекло! Чтобы я тебя без теплых штанов больше не видала! Так матери и передай! Застудишься – как рожать будем?! Лера чмокала в подставленную щеку бабушку и вылетала из ее квартиры с рублем в кармане, выданном на кино-мороженное, и напутствием: - Блюди себя-то, детка! Это главное в жизни! Другая бабушка первым делом усаживала Леру за стол и не успокаивалась, пока та не выкатывалась шариком в коридор, так как время поджимало, и пора было на тренировку или заняться уроками. - Ох, заездили ребенка… - Бабуленька, мне нравится танцами заниматься! - Ну, ладно! Иди! Погоди-ка, на вот тебе! Полакомишься чем-нибудь, а то худая, как щепка! - Мне бабушка уже дала рубль. - И я дам! Нельзя, что ли? Иди уже! И передай привет баловнице! Скажи, что я ее на чай жду! - Передам! Этот мир был совершенно не похож на тот, в котором вырос Павел, с театральными постановками, расписанными по графику, с книгами в тиши библиотеки, под которую в большой квартире была выделена отдельная комната, и роялем, на котором никто не играл с тех пор, как не стало отца Лидии, который был известным композитором. С рояля полагалось смахивать пыль специальной метелочкой и не дышать на его клавиши, которые, по уверениям хозяйки, еще хранили тепло рук прежнего владельца. Лера с Павлом никогда бы не встретились и не имели бы даже шанса познакомиться, если бы не случай. Родители Леры, которые мечтали о том, чтобы девочка получила приличное образование, отправили ее после школы в Москву. Поступать. Чего им это стоило, Лере даже подумать было страшно. Родители об этом молчали, а Лера спросить боялась. - Учись! Ты у нас одна. Помогли бабушки, которые съехались и сдали одну из своих квартир, родители влезли в кредит, и Лера, снабженная таким количеством напутствий, что не помнила и половины от их обилия, отправилась покорять столицу. Поступила она с первого раза, что было сродни чуду. Нет, училась она всегда хорошо, но уровень подготовки все-таки оставлял желать лучшего. Но Лера не привыкла отступать. Просидев за учебниками все время, которое оставалось до экзамена, она собралась и вполне прилично сдала экзамены. И, увидев себя в списках, так обрадовалась, что пулей вылетела из университета, мечтая, наконец, увидеть столицу, но на ступеньках оступилась и сбила с ног полноватого, но очень симпатичного парня в очках. Очки приказали долго жить, а парень помогая подняться на ноги Лере, неожиданно даже для самого себя, выдал: - Вы такая красивая! Как солнце! Боже, что я несу! Позвольте пригласить вас на свидание?! Умоляю! Не отказывайте мне сразу! Хотя бы минутку подумайте! - Я… - Милая девушка, поверьте, я не всегда такой смелый! И вообще, я с девушками как-то не умею общаться. А с вами почему-то хочется. Почему? - Не знаю, - отмерла, наконец, Лера. – Но бабушка говорит, что если чего-то очень хочется, то немножко можно. Правда, это она про мороженое, когда горло болит. - Интересный пример, - Павел спохватился и убрал руки с талии Леры. – Простите… - А вы точно меня хорошо разглядели? – рассмеялась Лера, глядя на его смущение и алевшие щеки. – Очки-то тю-тю! - Для того, чтобы понять, насколько вы красивы, они мне не нужны! – тихо ответил Павел и протянул Лере руку. – Идем? - Куда?! - А куда угодно! Лишь бы вместе! Они бродили по Москве до самого утра. О чем-то говорили, чем-то делились, и никак не могли понять, как так получилось, что встреча была дана им именно в тот момент, ведь казалось, что знают они друг друга всю жизнь, настолько легко и просто им было. Встречались они почти год. Лера просто летала все это время. Она уже понимала, что не просто влюбилась в Павла. Они буквально дышали друг другом. И все это спокойно, размеренно, в полной уверенности, что так и будет до конца дней. Больше всего они хотели узаконить свои отношения и начать жить вместе. Но эту мечту пришлось отложить. Лера вынуждена была оставить учебу и уехать домой. Сначала ушел из жизни ее отец, внезапно, неожиданно для всех. Он никогда не жаловался на сердце, но именно оно стало причиной того, что Лера вмиг осиротела. Потому, что мама ее не перенесла такого удара. Сначала она легла, отвернувшись к стенке и отказавшись разговаривать даже с дочерью. А через пару недель после того, как Лера вернулась домой, ее маму хватил инсульт. И, конечно, ни о каком возвращении в Москву речи уже не шло. Теперь на Лере была мама и две бабушки, которые разом сдали, но старались держаться ради внучки. Уезжая из Москвы, Лера попыталась было вернуть тоненькое золотое колечко, которое подарил ей Павел, прося ее руки. - Паша, я вряд ли вернусь. Сам понимаешь. Я нужна дома. А ты… Ты умный, красивый и очень-очень хороший! Ты найдешь еще ту, которая станет тебе хорошей женой! – Лера старалась не плакать, но слезы-предательницы катились и катились по щекам. - Я уже нашел, - спокойно ответил Павел, надевая колечко обратно на тонкий Лерин палец. – Другая мне не нужна! - Но мы же не сможем быть вместе! – Лера была в отчаянии. - Кто это сказал? – все так же спокойно отвечал ей Павел. – Просто нужно все обдумать и решить, как дальше. Лера тогда подумала, что это был просто благородный порыв. Ее Павел и не мог поступить иначе. Но оказалось, что слова у этого, молодого еще, человека, с делом не расходятся. Не прошло и месяца, как на пороге родительского дома Леры появился Павел. - Я приехал. - Проведать? - Нет. Остаться с тобой. - Паша, ты же понимаешь, что моя жизнь совершенно не похожа на твою? - А наша? Какой она будет? – Павел обнял свою невесту. – Пусть будет хорошей? Попробуем? - Да… Его поступок Лера оценила по достоинству. Павел оставил хорошую должность в столице, попросив перевода в филиал фирмы, в которой работал, и через пару месяцев они с Лерой тихо расписались и зажили одной семьей. Свадьбу играть не стали. Не до того было, а потому со свекровью своей Лера познакомилась только через год, когда не стало мамы и пришлось ехать в Москву, чтобы забрать документы из университета. Оставить бабушек Лера не могла, да и к тому же ждала ребенка. До учебы ли ей было? Лера решила отложить этот вопрос и получить образование позже. Работа у нее уже была. Мамина подруга устроила ее в свой салон красоты неподалеку от дома, администратором. А увидев, как хорошо справляется Лера со своими обязанностями, доверила ей управлять сетью своих салонов. - Девочка ты толковая. Подучим тебя, на курсы отправим, и будешь моей правой рукой. Я тебе полностью доверяю, Лерочка. Мама твоя, Царствие ей Небесное, очень гордилась бы тобой! Я знаю… Союз Леры и Павла оказался на редкость удачным. Она старалась сделать все, чтобы мужу было тепло и спокойно, а он – помогал ей, как мог, в уходе и за мамой, и за бабушками. И только одному человеку все происходящее не нравилось категорически. Разумеется, Лидии Алексеевне. Она давно уже присмотрела для сына невесту и строила далеко идущие планы, которые в одночасье рухнули, благодаря какой-то странной, неведомо откуда взявшейся девице без роду и племени. Лидию Алексеевну сложившаяся ситуация бесила, словно волос в супе. Как?! Как мог ее мальчик, прекрасно образованный, знающий три языка и имеющий высшее образование, связаться с такой женщиной?! Что держит его возле ее юбки?! Какими такими чарами может владеть эта невзрачная девица, когда вокруг Павлика всегда был целый цветник из красавиц! Почему же именно она?! Этого Лидия Алексеевна постичь была не в состоянии. Но сын у нее был один, его решения она, воспитывающая Павла мужчиной, вынуждена была уважать, и ей пришлось смириться на время. Лидия рассчитывала на то, что пыл первой влюбленности когда-то пройдет, и у Павла откроются глаза. Но ее надежды все никак не хотели себя оправдывать. Павел продолжал жить с женой, навещая мать лишь изредка и на очень короткий срок. - Прости, мама, мне пора. Лера там одна, а ей сложно. Все-таки, она у меня очень хрупкая. Лидия Алексеевна поджимала губы, но молчала, понимая, что отношение к жене – показатель. Если Павел так бережет свою девчонку, то не сможет отвернуться и от матери, когда придет время. Узнав о беременности Леры, Лидия кусала локти и рыдала в подушку неделями, но и тут смогла себя уговорить, что алименты никто не отменял, а ребенок может стать хорошим триггером для развода. Однако, и тут просчиталась. Дочь Павел обожал. Для него появление на свет этой крохи с его глазами стало настоящим откровением. - Она такая маленькая, Лерочка… Я боюсь ее на руки взять… - Не бойся, Паша! Она же твоя! Как ты можешь ей навредить? Маленькая Дашенька росла в такой же любви и заботе, как когда-то Лера, став настоящим лучиком счастья, буквально возродившим семейство. Даже бабушки воспряли и на перебой предлагали помощь с малышкой. К сожалению, продлилось все это недолго. Даше исполнилось три, когда Павел и Лера вернулись в Москву. Лера, потерявшая за короткий период маму и обеих бабушек, очень тяжело перенесла переезд. С одной стороны, она понимала, что оставаться там, где больше не было людей, которые ее любили, будет невыносимо, но с другой – это было прощанием со всем тем, что она знала раньше, чем жила и дышала. Прощание с родным домом… К счастью, жить с Лидией Алексеевной ей не пришлось ни дня. Павел, понимая, что когда-то этот день настанет, позаботился о том, чтобы небольшая трехкомнатная квартира, которая досталась ему от бабушки со стороны отца, была отремонтирована и готова принять его семью. Со свекровью Лера пересекалась только по праздникам. С внучкой Лидия Алексеевна общаться желанием не горела, а вот за Павла взялась со всей серьезностью, прекрасно понимая, что чем дольше ячейка общества, созданная сыном, существует, тем сложнее будет ее ликвидировать. Лидия Алексеевна быстро поняла, что нахрапом уладить этот вопрос у нее не получится. А потому, посоветовавшись с подругами, решила брать измором. Она не травила Леру в открытую, но не упускала возможности немного поддеть ее, указав на ошибки, которые та допускала за столом или в речи. Мелкие колкости, которые и вредностью-то назвать было нельзя, задевали Леру, но она старалась не показывать этого мужу. У нее был совершенно иной пример перед глазами. Ее бабушка со стороны отца очень уважительно относилась к Лериной маме. Там не было реверансов, а возникающее недопонимание могло быть разрешено под час крутым и очень непростым разговором, но в любой момент, когда нужна была помощь или поддержка – мать Леры ее получала в таких объемах, что от обиды не оставалось и следа. А любовь к Лере со стороны бабушки компенсировала вообще все. Мать не раз говорила Лере: - Если твоего ребенка любят – лучше для тебя и быть ничего не может! За это я все, что угодно простить готова! Тем более, что и прощать-то нечего. Так, мелочи жизни. У кого их нет?! Как же я хочу, Лерочка, чтобы тебе досталась такая же свекровь! Чтобы любила тебя и поддерживала во всем. Не слушай злые языки! Постарайся найти общий язык с той, с кем сведет тебя судьба. И помни – если муж у тебя хороший, то его кто-то таким сделал. А кто, если не мама? Она же воспитывала. Лера помнила мамины наставления и старалась, как могла, найти общий язык со свекровью. Выбирала подарки, предварительно согласовав это с мужем, узнала, какие цветы любит Лидия, и регулярно дарила свекрови билеты в театр. Но все это нисколько не радовало мать Павла. Она вежливо принимала подношение, но тут же находила какой-нибудь повод, чтобы уколоть невестку. Мимоходом, даже не думая о том, что ее слова могут задеть чувства Леры. Какие чувства?! Откуда они могут взяться у этой простушки?! Лера же молчала, понимая, что свекровь ей все равно не переделать, а мужа волновать – затея не из лучших. У Павла не все ладно было со здоровьем. Лера уговорила его пройти обследование и четко следовала рекомендациям врачей, держа мужа на диете и стараясь хотя бы в дома избавить его от стресса. Лидия Алексеевна же все эти действия называла не иначе, чем «глупости». - Лерочка, вы слишком впечатлительны! Нельзя же все сказанное принимать на веру! Павлик совершенно здоров! У него в детстве не было никаких проблем со здоровьем. Он хорошо питался, много времени проводил на свежем воздухе, занимался спортом. Откуда, в таком случае, могут взяться эти мифические сбои в организме?! Чушь! - Но ведь врачи… - Врачи – тоже люди! И им нужно зарабатывать. Вот они и рады стараться! Павел, а ты никого не слушай! С тобой все в порядке! Ешь торт! - Мама, мне нельзя столько сладкого. - Глупости, я сказала! Обидеть меня хочешь?! Тут уже Лера не выдерживала и прыскала тихонько от смеха. - Что смешного? – хмурилась Лидия Алексеевна. - Я это выражение слышала лишь однажды. Когда во дворе нашем выпивали два соседа и весьма усердно пытались доказать друг другу, что нужно уважать собеседника. - Ну, конечно! Что еще от вас, милая, можно было услышать?! Я все время забываю, в каких условиях вы росли! - Мама! – Павел начинал сердиться не на шутку, и Лидия Алексеевна умолкала, понимая, что ссориться с невесткой при сыне не лучшая затея. Мелкие стычки, впрочем, ни разу не переросли в мало-мальски серьезный конфликт. Лера умело держала дистанцию, а Лидия Алексеевна все никак не могла найти достаточно веский повод, чтобы положить конец этому затянувшемуся противостоянию. Решил все случай. В тот вечер, когда все случилось, Лидия Алексеевна приняла решение брать быка за рога. В конце концов, сколько можно терпеть?! Того и гляди, ушлая девица надумает рожать второго ребенка, и тогда Павлика точно уже никак не оторвать будет от этой пигалицы. Он всегда был ответственным мальчиком, а тут – дети… Большей привязи природа пока не придумала. Значит, нужно что-то решать сейчас, пока не стало слишком поздно! И Лидия Алексеевна взяла в руки телефон. - Павлуша, что-то нехорошо мне… Сердце, наверное… - Мама, скорую! - Приезжай! Я же даже до двери дойти не могу… Павел не приехал ни через час, ни через два… Лидия Алексеевна приготовила ужин, рассчитывая на долгую беседу с сыном без «лишних ушей», несколько раз набирала номер Павла, но он был недоступен. А ближе к полуночи ей позвонила Лера. - Паша в реанимации. Приезжайте. Не слушая расспросов, она наскоро продиктовала адрес клиники и еще раз попросила: - Приезжайте… Лидия Алексеевна схватилась за сердце. Теперь уже по-настоящему. Что случилось с ее мальчиком?! Почему все так?! К счастью, сосед-таксист, услугами которого Лидия Алексеевна иногда пользовалась, оказался дома. - Саша, срочно! Мне нужно к сыну! - Не вопрос. Свезем! – не стал тратить лишних слов Александр. В дороге он не тревожил расспросами свою пассажирку, понимая, что не до того Лидии. Но, припарковавшись у больницы, подхватил ее под локоток и направил к входу. - Саша, спасибо! Я сама… - Ага! Как же! – отрезал Александр. – Шагай шустрей. А я рядом побуду пока. Леру они нашли быстро. Она сидела в коридоре, держа на коленях уснувшую дочь. - Что случилось?! Как Павлик! – закричала было Лидия Алексеевна, но Лера, впервые за все время их знакомства, шикнула на нее, призывая к порядку. - Тише! Здесь нельзя шуметь. Да и Дашу разбудите… Александр усадил рядом с Лерой побелевшую от страха Лидию и протянул руки: - Давай, кроху-то! Поди все руки оттянула уже себе? Поговорите пока, а я покачаю. Лера подняла на Александра глаза и без слов протянула ему ребенка. - Вот так! Умница! А я тебе сейчас водички принесу. Что-то не нравишься ты мне. Больно бледная. Глядя, как Александр шагает по коридору с маленькой Дашей на руках, Лера заговорила. - Ему плохо стало за рулем. Начался приступ. Паша не справился с управлением… - Господи, да почему?! – Лидия Алексеевна вскочила было, готовая уже бежать и узнать новости из первых уст, от врачей, но Лера остановила ее. - Не мешайте! Пусть делают, что могут. Я же говорила, что ему нельзя нервничать… И Лидия Алексеевна вдруг замерла на месте. До нее начали доходить слова невестки и это осознание просто сразило ее. Это же она! Она во всем виновата! Она сказала Павлику, что ей плохо! А он всегда был хорошим мальчиком, которому небезразлична была чужая боль, вот и кинулся! - Что же я натворила? – вырвалось у Лидии хрипом. – Что я наделала… И чьи-то руки, тонкие, но сильные, подхватили ее, обнимая. - Тише… Не надо так! – Лера почти вырвала из рук Александра бутылку с водой и брызнула в лицо свекрови, приводя ее в чувство. – Он жив! Слышите?! Жив! А с остальным мы справимся! Эта ночь стала самой страшной в жизни обеих женщин. Они то ходили по коридору, пытаясь прогнать непрошенные страхи, то сидели, обнявшись, молча, боясь спугнуть тишину ненужными словами. Не было больше между ними обиды и непонимания. Было только одно – то, что билось, рвалось ввысь с каждым вздохом: - Господи, спаси и сохрани… Павел выжил. Врачи сделали все возможное и невозможное для того, чтобы свести последствия аварии к минимуму. - Я не знала, что ты так его любишь… - А вы не спрашивали… - Лера… - Не надо! Было и прошло! - Спасибо… - Дашу к себе возьмете на пару дней? Я пока здесь, в больнице побуду. Хочу быть рядом, когда Паша в себя придет. - Зачем ты спрашиваешь… Спустя год по дорожкам сквера, неподалеку от дома Леры и Павла, медленно пройдут с коляской две женщины. - И ты представляешь, она чуть с кулаками не кинулась на Карабаса-Барабаса! Я ее еле успокоила! – смеясь рассказывала Лидия Алексеевна Лере про поход с внучкой в кукольный театр. - Вся в Пашу! Он такой же добрый! – Лера поправила одеяльце сыну и глянула на часы. - Я мне кажется, что все-таки в маму больше, - покачала головой Лидия. - Почему? - А она в конце постановки Карабаса-Барабаса пожалела. Всем хорошо, говорит, а ему – плохо. Пожалеть надо! Лера ничего не ответила Лидии Алексеевне. Просто глянула на свекровь, и улыбнулась.

Я заказывала машину, чтобы отвезти на съёмную квартиру свои и детские вещи, и Дима оказался бригадиром приехавших грузчиков. Высокий, интеллигентный, совсем не похожий на то, как показывают людей этой профессии в фильмах. Он сам проследил за погрузкой и выгрузкой, а войдя в снятую мной квартиру и заметив, что плохо держится вешалка в коридоре, спустился в машину за инструментом и привёл всё в порядок. Всё, потому что кроме вешалки там, оказывается, плохо закрывалось окно и подтекал бачок унитаза. Как он заметил это, не знаю. Но молча сделал и так же молча уехал. А через два дня позвонил и пригласил меня на свидание. И хотя мне в тот момент было не то что не до свиданий, а вообще не до чего, я неизвестно почему согласилась. - Откуда у вас мой номер? - В наряде был. Я записал. - А зачем позвонили? - Вы мне понравились. - Просто ответил он. - А ещё, если женщина уходит от мужа с таким маленьким ребёнком, значит, для этого есть серьёзная причина, и она знает, что делает. - Это тоже в наряде написано? - Нет. Это жизненный опыт. Мы начали встречаться. А ещё через полгода поженились. Киру Дима принял сразу и безоговорочно. Бывший муж с радостью отказался от ребёнка, и он удочерил девочку. Кира даже не подозревала, что когда-то у неё был другой отец. Целиком и полностью она теперь была Диминой дочкой и звалась Арефьева Кира Дмитриевна. Муж больше не работал грузчиком. Оказалось, что в момент нашей встречи он как раз менял работу и, чтобы не остаться на мели, временно устроился в организацию по перевозкам. Потом он часто шутил, что нашёл это место именно для того, чтобы отвезти меня в новую жизнь. С Кирой они ладили прекрасно. Дима гулял с дочерью, учил читать, катался с ней на роликах, водил в кино. Идеальные детско-родительские отношения. - Папочка! - Кира, встречая Диму с работы, висла у него на шее. - Как я соскучилась! А знаешь... Она делилась с ним всеми своими детскими новостями. И в первый раз в школу Дима повёл её тоже сам, потому что второй нашей дочери, Арине, вздумалось появиться на свет почти на неделю раньше и как раз первого сентября. С тех пор жизнь Киры словно раскололась на "до" и "после". Нет, это произошло не в один момент, но именно с того первого сентября старшая дочь начала терять Диму. Он возился с Аришкой так же охотно, как раньше с Кирой. Со стороны, и не только, Дима показывал себя идеальным отцом и мужем. Но я всё чаще стала замечать, какими грустными становились глаза старшей дочери, когда он, лишь наспех поцеловав её у порога, торопился к малышке. Я изо всех сил старалась, чтобы Кира не чувствовала себя обделённой. Не хотела, чтобы уже сейчас между сёстрами зародилось хоть какое-то подобие вражды. Мы со старшей дочерью вместе купали Аришу, я доверяла везти ей коляску на улице. Именно доверяла, а не просила или, не дай бог, заставляла. Чаще, чем когда-нибудь, обнимала и тормошила Киру, но она ждала всего этого не от меня, от папы. - Папочка, покатаемся на роликах. - Тянула она его за руку в выходной день. - Конечно, покатайтесь. - Поддерживала я. - А я с коляской погуляю вон там, по аллейкам. - Я тоже хочу погулять с коляской. - Заявлял муж. И Кира послушно и понуро бродила рядом с нами, тоскливо поглядывая на роллерные дорожки. Со мной она кататься отказывалась. - Папочка, а знаешь, что сегодня было? - Кира, мне некогда. Там у Аришиного велосипеда с колесом что-то. Время шло, а ничего не менялось. Аришка уже ходила в садик, но отец по-прежнему окружал её вниманием и заботой лишь её. - Мама, папа меня больше не любит? - Горестно спрашивала дочь, глядя, как Дима возится с Аришей. - Что ты такое говоришь? - Я обнимала её. - Конечно, любит. Знаешь, это всегда так бывает. Маленькие требуют больше внимания, а старшим кажется, что их перестали любить. Всё наладится, Кирюш. - Сомневаюсь. - Кира смотрела пристально и непонимающе. - С тобой же ничего такого не произошло. Только с папой. Поэтому такая версия не работает. Со временем, кажется, она смирилась с Диминым невниманием, но однажды я, вернувшись домой из магазина, застала её в слезах. - Кирюш, что произошло? - Ничего. Муж сидел, уставившись в телевизор. Лицо его было сердитым. - Дима? - Что Дима? - Он вскочил и нервно заходил по комнате. - Надоело. Одни сплошные хотелки. То вокал, то лепка, теперь она захотела учить корейский язык. - Пусть учит. Это нормально для ребёнка её возраста - иметь разнообразные увлечения. - И платить за всё это тоже нормально? Меня словно хлестнули по щеке. Дима никогда не жалел для нас денег. И уж тем более никогда не упрекал. Совсем недавно подарил мне золотой браслет по незначительному поводу, Арине принёс какую-то игрушку из рекламы, цену которой озвучивать вообще кажется неприличным. Стоп. Не жалел для нас... Уже второй месяц занятия по вокалу и студию оплачиваю я сама. Помнится, Дима сказал, что не успевает... Я подняла глаза на мужа. - Значит, ты считаешь, что учиться ненормально для ребёнка, особенно, если это требует денег? - Я прикрыла дверь. - А купить пятилетке новый смартфон, который она разбила на второй день, дорогую и совершенно бесполезную игрушку, костюм принцессы, который надет был один раз и теперь валяется в ящике, как тряпка, дорогая, заметь, тряпка не за одну тысячу рублей, за это платить нормально. Дима, что с тобой? - Её отец вообще не пожелал ни за что платить. - Выдавил он, не глядя на меня. - Просто сразу слился и всё. Я обернулась, чтобы посмотреть, плотно ли закрыта дверь. Но было поздно. Глаза Киры в этот момент я никогда не забуду. Недоумение, непонимание, боль, отразившаяся в них... - Кира! Но она уже хлопнула дверью. - Что ты наделал?! Он побледнел, однако не тронулся с места. Я бросилась за дочерью, но не догнала её. Вечером Кира тоже не вернулась домой. Я металась между отделением полиции и соседними дворами, расспрашивая о дочери совершенно незнакомых подростков. Я не выпускала телефон из рук, надеясь, что Кира всё же позвонит. Но её телефон был выключен, а мой упрямо молчал. Ночью я не спала. Ни одна мать не сможет уснуть, не зная, где сейчас её ребёнок, жив ли он, не нуждается ли в помощи. Я смотрела в тёмное окно, время от времени набирая номер дочери. Безрезультатно. Дима неслышно подошёл сзади, обнял меня. - Прости. Я очень люблю тебя. Вас люблю. - Нас? - Я повернулась. Мне хотелось орать, может быть, даже ударить его, но я говорила тихо. - Нас кого? Нас с Кирой или без неё? Ты хоть понимаешь, что должен чувствовать ребёнок, который вдруг непонятно почему стал для тебя лишним? Нет, Кира не стала другой. Она любит тебя даже больше, чем меня. А вот ты, Дим. Что чувствует человек, предавший того, кто его любит? Чем ты лучше её отца, о котором всегда говоришь с таким презрением? Ты хоть на секунду задумался, как ей жить с осознанием того, что отныне она тебе никто? А между тем в Аришке и в ней течёт одна кpoвь, моя. Ты любишь меня, любишь Арину. Так что в Кире не так? Он молчал, обдумывая мои слова. - Иди, поспи хоть немного. - Произнёс наконец, чтобы хоть что-то сказать. Я отрицательно покачала головой. Так и просидела всю ночь, словно в забытьи. Очнулась от шагов в коридоре. Аришка, наполовину одетая, натягивала ботинки. Рядом на полу стоял её розовый детский рюкзачок. Увидев меня, она растерянно замерла. - Ты куда? Младшая дочь засопела, но упрямо поджала губы и продолжила своё дело. - Киру искать. - А в рюкзаке что? Аришка расстегнула молнию. Телефон, бестолковая головастая игрушка и копилка. - Я Кире отдам. - Она снова принялась застёгивать замок, но головастый чудик не желал укладываться обратно. - Папа мне покупает всё, а ей нет. Ей обидно. Игрушка наконец позволила молнии застегнуться, и Арина встала. - Мне это не надо. - Пояснила она. - Мне Кира нужна. Я её люблю! Проснувшийся от наших голосов Дима стоял в дверях, и трудно сказать, что в тот момент было в его взгляде. Арина потянула ручку двери. - Подожди минуту. - Вдруг сказал он. - Я с тобой. - Ладно. - Согласилась Аришка и вздохнула совсем по-взрослому. - Эх, папа, папа. Я не стала их останавливать. Едва они вышли, зазвонил мой телефон. - Инна Викторовна? - Да, это я. - Сердце сжалось от ужаса. Звонивший словно почувствовал это. - Вы не волнуйтесь. Это Павел, звукорежиссёр из студии. Я утром пришёл, а здесь Кира в студии спит. Вчера, когда уходили, не заметили, наверное. Я ваш телефон в журнале у преподавателя посмотрел. Приедете за ней или... - Приеду. - Быстро пообещала я. - Не отпускайте её, Павел. - Да она спит ещё. Я не будил. Сразу вам позвонил. Вы простите, я не знаю, как это получилось вчера. Вы, должно быть, с ума сходите от волнения. - Не извиняйтесь. Она хотела, чтобы так получилось. Я вам очень благодарна за звонок. Когда я подъехала, Кира уже ждала меня. Я молча прижала её к себе. - Идём домой. Кира держала меня за руку. - Мам, а тот мой отец, он совсем плохим человеком был? - Нет. Не совсем. У всех людей есть свои недостатки. Так вот, он не умел никого любить. - А наш папа не любит только меня. Потому что я чужая, да? - Я думаю, нет, Кирюш. Почему-то мне кажется, что он просто запутался. - Разве можно запутаться в любви? - Ещё как можно. - Подтвердила я. - Мне бы хотелось, конечно, чтобы в твоей взрослой жизни была только счастливая и единственная любовь, но, полагаю, тебе тоже придётся не однажды сомневаться. - Своих детей я уж точно буду любить. - Буркнула старшая дочь. - Даже не думай. - А я и не сомневаюсь. В этой любви я как раз уверена. - И как мне жить теперь? - Кира смотрела на меня серьёзно и грустно. - Сама об этом думаю. Может быть, попробовать простить и любить самой того, кого хочется любить. Знаешь, Арина сегодня хотела убежать из дома. Собрала свои сокровища и отправилась искать тебя, чтобы поделиться. - Вот даёт мелкая. - Кира улыбнулась. - Настоящая сестра. - Ты даже не представляешь, насколько. Ты для неё - целый мир. Она любит тебя. Не уходи больше, ладно? - Ладно. Куда я от вас? Мы уже подходили к дому, когда навстречу нам выскочила Аринка. - Кира! Кирочка моя! Ты нашлась! - Она бежала к сестре, раскинув руки. Кира присела на корточки и поймала её в объятья. - Привет, мелкая. Ты как? - Хорошо! - Ариша обняла её за шею. Поверх её плеча старшая дочь смотрела на Диму, а он смотрел на неё. - Можно на минуточку, Кир? Она кивнула, встала и подтолкнула ко мне Арину. - Иди пока к маме. Глаза Ариши стали растерянными. - А ты не уйдёшь больше? - Кира не уйдёт. - Успокоила я, хотя сердце от волнения билось сильнее обычного. - Идём пока на качели. Они отошли в сторону. Я видела, как Дима что-то говорит старшей дочери. Она кивает, наверное, отвечает ему негромко, хмурится, нет, кажется, готова улыбнуться. Я переживала вместе с ней каждую фразу этого разговора, хотя не могла слышать слов. В ответ на мой молчаливый вопрос она лишь слегка пожала плечами. - Мы попробуем снова. Как будто ничего не было. - Как будто ничего не было, вряд ли получится. - Дима подошёл следом. - Я буду пытаться всё исправить, а Кира попытается простить. Он ловил мой взгляд, но я смотрела на старшую дочь. Из глубины её глаз ушло недавнее смятение, сейчас там плескалась надежда и ещё нерешительная радость. - Дим, если ты снова предашь её... - Начала я, глядя на убежавших вперёд дочерей. - Не предам. - Перебил он. - Маленькие девочки оказались мудрее и добрее меня, и моя задача теперь не потерять их обеих. "Посмотрим". - Подумалось мне. - "Очень хочется, чтобы было именно так". - Мам, пап! Вы чего так долго идёте? - Кира поворачивается к нам. - Мы есть хотим! - Жалобно добавляет Аришка. Мы вспоминаем, что не ели уже очень давно. - Заморили детей. - Сокрушённо говорит Дима. - Там что-нибудь есть в холодильнике? - Есть. - Киваю я, и мы торопимся следом за дочками.

Кого такая родить может? Только цыпленка! Что это за вес для ребенка – два пятьсот?! Кукла, и та больше весит! Хилая девчонка будет. Вся в мать! Возись потом с ними! Разве не мог Паша выбрать себе девушку под стать? Ведь богатырь! И рост, и фигура! Только и любоваться! Красивым мальчик вырос! А красивым мальчиками нужны красивые девочки, а не вот это вот! Чудо-юдо… И ведь была же Анечка… И умница, и красавица, и из хорошей семьи! С Аниной матерью Светлана Андреевна почти двадцать лет в одной школе проработала. Знали друг друга очень хорошо. Семьями дружили. Детей в один детский сад водили. Думали породниться. Так нет же! Появилась эта… Влезла в душу к Павлику и не выгонишь теперь! А он что? Телок! Глаз с нее не сводит и чуть не шепчет, когда к жене обращается! И она туда же! Глазками голубыми хлоп-хлоп, и тоже шепотом: «Пашенька!». Пашенька! Павел Викторович он! Давно уже! Серьезный человек, бригадир. За людей отвечает на стройке. Это для матери он Павликом был, Павликом и остался, а жена должна к мужу уважение иметь. Светлана Андреевна, например, со своим супругом чуть не по имени-отчеству общалась всю жизнь. Знала, где промолчать, а где сказать так, чтобы и услышали ее, и не обидно было. Ругались, конечно, иногда. Не без этого. Кто не ругается? Но все-таки столько лет душа в душу прожили! Жаль, что ушел отец Павлика так рано. Разве чуть за пятьдесят возраст для мужчины? Жить и жить еще! Новидно, судьба такая… Ничего не поделаешь. Овдовела Светлана Андреевна… Но не одна же осталась! Сын есть. Есть, чем заняться. Работа ведь у Светланы Андреевны не для галочки. Она ее по-настоящему любит! А что еще надо для спокойной старости? Алена, правда, говорит, что не дело это – в возрасте Светланы Андреевны о старости думать. Надо, мол, жизни радоваться. Понимала бы что! Много нарадуешься, если тебе вместо внуков здоровых таких вот цыплят преподносят?! Вот кто их просил так спешить?! Ведь только-только поженились! Года не прошло! А уже – на, тебе! Ребенок! Могли бы и подождать с этим делом. Пожили бы, присмотрелись друг другу. Глядишь, нежности и поубавилось бы. Реальность она ведь такая. Кому хочешь розовые очочки снимет! Даже таким одуванчикам как Алена. Алёнушка… Это Павлик придумал так жену называть. И всех вокруг заставил. Только и слышно, как воркует: «Аленушка то, Аленушка это…». Звал бы Леной, как положено, а то… Алёнушка… Невестку Светлана Андреевна не жаловала и скрывать этого даже не пыталась. А зачем? Пусть знает! Только с умом надо. Чтобы сын не обиделся. Ссориться с Павликом из-за той, что сегодня есть, а завтра в дальние дали отправится, не следовало. Невестка уйдет, а сын останется. И главное, чтобы горечи у него в душе после этого разрыва было поменьше. А уж претензий в сторону матери и вовсе не надо. Топчась в сторонке на крыльце роддома, Светлана Андреевна страдала. Родила Алёна… Теперь все сложнее будет. С ребенком Павлик так легко не расстанется. Он с малолетства детишек любил. С соседскими возился, в школе с младшими помогать не отказывался, если учителя попросят. И все приставал к родителям, чтобы те за сестренкой для него сходили. Да только Светлана, которой первые роды дались очень тяжело, рожать больше не хотела. Да и зачем? Квартира маленькая, двухкомнатная, детей не разделишь. Ну и зачем тогда? Муж тоже не настаивал. И Павлику ничего другого не оставалось, как вздыхать завистливо, когда соседские ребятишки тузили друг друга, выясняя, кто прав, а кто виноват. - А я бы со своей сестрой никогда не дрался… С Анютой, своей соседкой и неизменной спутницей всех детских проказ, Павел дружил так нежно, что Светлана даже начала было радоваться. - Какая девочка чудная! Первая любовь! Ну и пусть так рано! Они еще совсем дети. Ничего не соображают. Зато привыкнут друг другу, а там, глядишь, и до серьезных отношений дело дойдет. Вот только Павел на Аню смотрел только как на сестренку, которой у него не было. Да и Анечка относилась к своему другу так же. Они общались, поддерживали друг друга, но создавать семью не то, что не планировали, а покатывались со смеху каждый раз, когда Светлана Андреевна заговаривала об этом. - Жениться на Аньке? Мам, ты что?! Она же своя… - И что?! Сын, я лучшей невестки не желала бы для себя. - А для меня жены? Мам, ты что-то о своем, тебе не кажется? Жить-то потом с Аней мне, а не тебе. Вот я и выбирать должен. Не волнуйся! Я очень хорошо буду выбирать. Тебе понравится! Ага! Как же! Понравится ей! Да никогда! Алёна ей не то, что не понравилась с первого же взгляда. Нет! Светлана Андреевна была в полном недоумении, когда на пороге ее дома появилась эта странная девица в джинсовом нелепом комбинезоне, с копной непослушных кудряшек, и в немыслимых кедах, разрисованных фломастерами. - Мам, знакомься! Это моя Алёнушка! Душа Светланы Андреевны в ту же минуту вздыбилась, взвизгнула тоненько и пронзительно от негодования, и сошла с ума. Что это?! Разве этого она ждала?! Разве такое возможно?! Эти нелепые кудри… Эти прозрачные голубые хитрые глазки… Хорошо, пусть не хитрые! Хитрить Алёна никогда не умела и была даже излишне простодушна, что тоже немало раздражало Светлану Андреевну. А нелепый наряд! Неужели для первого знакомства с матерью жениха нельзя было одеться поприличнее?! Как потом выяснилось, Алёна работала воспитателем в частном детском саду. И, уплетая за обе щеки фирменный Светланин пирог с капустой, рассказывала: - С моими обормотиками только так одеваться приходится. Они такие живые, любознательные! Вечно лезут, куда не надо. А чтобы они этого не делали, нужно занять их. Тогда времени не останется. И мы играем, бегаем, прыгаем, скачем. А как это делать на каблуках? Вот и приходится одеваться соответственно. Я сегодня хотела домой заехать, переодеться, но не успела. Родители сразу троих моих карапузов задержались и не забрали детей вовремя. Так бывает. - Дисциплины нет в вашем саду. Это плохо! - Не без этого. – Алёна спокойно улыбалась. – Но обстоятельства тоже бывают разные. Пробки, важные переговоры, визит к доктору. Да мало ли… Все мы люди. Надо помогать друг другу. Светлана Андреевна только губы тогда поджала. Блаженная! Как есть, блаженная! Угораздило же Павлика! Где он только ее нашел, эту Алёну?! Об этом Светлана Андреевна узнала в тот же вечер от сына. - Шел с работы мимо нашего пруда. А на берегу сидит девушка. Кормит уток. А они нахальные такие! Ты же знаешь, мам. Лезут друг на друга, дерутся. А Алёнка очень расстроена была. У нее мама в больнице как раз лежала. Так девочка моя на уток этих рассердилась и швырнула в них булкой. Не всей, конечно, а кусочком. Попала какой-то утке по голове, и та нырнула от неожиданности. А Алёнушка, ты представляешь, мам, кинулась ее спасать! Решила, что укокошила бедную птичку. Чудо мое! - Да уж… Чудо… Сынок, а что у нее с мамой? - Да уже ничего… - Павел помрачнел. – Ты прости, мам, я не хотел тебе рассказывать сразу. Нет у Алёны больше матери. Уже три месяца как нет. Болела она очень. Не спасли ее… - Погоди, а сколько же вы встречаетесь? - Уже почти год, мам. - Как же так?! – Светлана Андреевна растерялась. – Почему ты мне ничего не рассказывал, Павлик?! - Волновать не хотел. Ты же всегда твердила, что это самый серьезный шаг и девушек у меня может быть хоть миллион, а жена – одна. Вот я и думал. Разве я не прав? - Прав, конечно, сыночек… Прав… Так больно Светлане Андреевне не было, наверное, никогда. Разве что только раз, когда муж, увидев впервые сына, которого с гордостью демонстрировала ему Света, ляпнул вдруг ни с того ни с сего: - Хилый какой-то… Свет, как думаешь, выправится? Этих слов Светлана Андреевна мужу так и не простила. Ее сын, ее сокровище, и… хилый?! Вот еще! Павлик вырос, а осадочек в душе Светланы Андреевны так и остался. Она вообще была на редкость злопамятной, хотя боролась с этим, как могла. Ну что сделать, если память такая досталась от природы? И хочешь забыть о чем-то, а не получается! Вот и Павлику она те слова вспоминала потом не раз. - Сыночек, все-таки это был твой выбор. Не мой. И ты прав, с Алёной жить тебе, а не мне. Но и ты меня не неволь теперь. Любить твою жену я вовсе не обязана. - А я тебя об этом и не прошу, мам. Не ругайтесь только. Не ругайтесь… Да как, с такой, как Алёна, поругаешься? Ты ей слово, а она в ответ или молчит, или улыбается. А потом глазенки свои состроит, умильно так, и просит: - Светлана Андреевна, а научите меня делать ваш пирог с капустой! Павлик любит такой, а я не умею. Пробовала! Не получается. Моя мама с тестом не «дружила». А я, как не пыталась научиться печь, тоже не выходит. Светлане Андреевне в такие минуты хотелось заорать и грохнуть об пол что-то тяжелое. Чтобы громко и со смыслом! Ишь, чего захотела?! Семейные рецепты ей выдавай! Нет! И не будет никогда этого! Хочет Павел пирога – пусть к ней, к матери, приходит, если жена готовить не умеет! Так и жили. Светлана Андреевна все тешила себя надеждой, что сын одумается, а потому с Алёной не ругалась и старалась поддерживать вежливый нейтралитет. Все-таки, если уж чувствуешь себя интеллигентным человеком, надо и внешне этому соответствовать! Лишь раз раздражение прорвалось сквозь все препоны, которые так долго выстаивала в душе своей Светлана. Случилось это, когда сын сообщил, что они с Алёной ждут ребенка. Тут уж нежная натура Светланы Андреевны не вынесла: - Павлик, зачем?! Сын ее не понял. Нахмурился, отодвинул от себя тарелку с маминым борщом, от которого в жизни никогда не отказывался, и уронил веско и с даже, как показалось Светлане, с какой-то скрытой угрозой: - Я не пойму, мам… Что не так? Ты не рада? Пришлось взять себя в руки и срочно исправлять ситуацию. - Что ты! Что ты! Просто не ожидала… Погоди, дай мне освоиться с этой мыслью… «Освоиться», правда, у Светланы Андреевны так и не получилось. И, глядя, как все суетятся вокруг счастливой Алёны, наперебой расхваливая ребенка, она пыталась найти в себе хоть каплю радости. Получалось, вроде, но с трудом. Молодежь, поздравив новоиспеченных родителей, разъехалась, а Павел подошел к матери, держа на руках дочь. - Мам, поехали? Алёнушка устала, да и Иришка скоро проснется. Пора! - Иришка? - Да. Мы решили дочь Ириной назвать. Хорошее имя, правда? - Да… Неплохое… Сидя в машине рядом с сыном, Светлана Андреевна в который раз порадовалась, что живет отдельно. Сын почти сразу после свадьбы перебрался в квартиру Алёны и «молодые» жили там, беспокоя Светлану только по праздникам и, изредка, в выходные. Оба работали, и времени ходить по гостям всегда не хватало. Квартиру невестки Светлана Андреевна не любила. Слишком большая и какая-то бестолковая. Кухня огромная, комнаты со странной планировкой. Наводя порядок перед выпиской Алёны с ребенком из роддома, Светлана сердито драила все, что попадалось под руку. Подумаешь, работает эта девчонка почти сутками! Но сидела же в декрете! Можно же было в порядок свое жилье привести?! Павлик, вот, молодец! Ремонт косметический сделал, комнату для ребенка приготовил! Квартира-то большая, трехкомнатная! Живи да радуйся! А порядка нет… Алёна, переступив порог своего дома, открыла рот от удивления. - Ой, мамочки! Чистота какая! Светлана Андреевна, это же вы постарались?! Спасибо вам! Как красиво… Я так хотела порядок навести перед тем, как Иришка на свет попросится, а она поторопилась… А чем это так вкусно пахнет? Я есть хочу – не могу! В роддоме кормили, конечно, но... Невкусно там совсем, вот! Ммм, это же ваш пирог… Алёна скинула кроссовки и взяла из рук мужа кружевной сверток. - Светлана Андреевна, поможете мне? Страшно… Светлана Андреевна невольно усмехнулась. Ну вот что за человек эта Алёна?! Страшно ей! Это же ее ребенок! Чего тут бояться?! Деловито забрала из рук невестки внучку и двинулась по коридору, не заметив, как Алёна переглянулась с мужем, и тот украдкой показал ей большой палец. Распеленать. Искупать. Наохаться от души над крошечным тельцем. - Есть надо было по-человечески, Алёна! Господи, маленькая какая… Ирочка, Иришка… Ничего! Бабушка тебя откормит! Дай только срок! Моя ж ты крошечная! Пальчики какие малюсенькие… Разве такие бывают? Светлана Андреевна сама не заметила, как сменила тон, полностью погрузившись в процесс купания ребенка. Алёна стояла рядом, не мешая свекрови и мужу. Откуда Светлане Андреевне было знать, о чем думает эта девочка? А думала в тот момент Алёна о том, что говорила ей мама, когда лежала в больнице. Врачи отделения, в котором лежала Ирина Матвеевна, мать Алёны, с пониманием отнеслись к тому, что девушка не отходила от матери, стараясь провести рядом каждую свободную минуту. Они закрывали глаза на то, что Алёна оставалась на ночь в больнице. Персонала не хватало, а девушка умудрялась ухаживать не только за матерью, но и за другими пациентками в палате. И все это без раздражения, с неизменной улыбкой. - Алёна, почему? Что тебе до этих чужих теток? – старшая медсестра качала головой, глядя, как девушка ловко меняет постельное белье одной из соседок матери по палате. Бабулька была вредная и скандальная, а Алёне почему-то улыбалась в ответ и делала все, что та просила. - Моя вы золотая! Вот так! Удобно вам теперь? Мягко? Ну и хорошо! – Алёна пожимала плечами, поворачиваясь к медсестре. – Они же тоже люди… Им больно. Страшно… И я ничем не могу им помочь… Могу только сделать так, чтобы крошки на постели не беспокоили и чисто было. Это ведь не сложно. Мать Алёны, глядя на дочь, любовалась ею, и переставала морщиться от боли. Уколы уже не особо помогали, и она чуть запиналась, когда разговаривала с дочерью, шепча в ночной тишине: - Алёнушка, девочка моя, прости… Не смогу я быть рядом, когда ты замуж выйдешь, детей родишь… Помочь не смогу… Но кое-что я могу для тебя сделать. Слушай меня! Мы с папой твоим очень любили друг друга, но прожили бы всего ничего, если бы не моя свекровь. Я очень гонористая была, как она говорила. Все мечтала свою «правду» доказать. Какую? Я и сама не знала. Мама моя меня ничему особо не научила. Ни готовить, ни убирать, ни стирать. Все твердила, что я еще наломаюсь, намучаюсь. Берегла… И я замуж выходила ничего этого не умея. А муж мой привык, чтобы чисто в доме было и еда на столе вкусная. Его мама белье крахмалила так, что хруст стоял на весь дом, когда она постель готовила. И тут я… Распрекрасная, но ничегошеньки делать не умеющая. Вот она меня и учила. Как могла, как умела… Терпеливая была очень. Сколько от меня наслушалась – не передать! Это я сейчас понимаю, как обижала ее. А ей мудрости хватило, чтобы молчать. Хотя могла меня и осадить, если уж совсем я зарывалась. Глянет строго так, покачает головой, и скажет, как отрежет: «Довольно!». И все. Разойдемся по углам и дуемся. А папа твой грустит. Он нас обеих любил и очень переживал, когда мы ссорились. А потом ты родилась. И все изменилось… - Почему? - Потому, что свекровь моя настоящей матерью была. Женщиной… И тебя она приняла как родное дитя, не смотря на все наши разногласия. Помогала мне очень, не обращая внимания на мои истерики. - Истерики? - А ты думала! Я после родов совсем неуправляемая стала. То плакала, то смеялась. Никак не могла в себя прийти. Очень тяжело ты мне далась. И потом сложно было. То есть ты не хочешь, то не спишь по ночам. Мы тогда с родителями папы твоего жили, и бабушка твоя заходила на цыпочках в нашу комнату, забирала тебя и качала часами, давая мне поспать хоть немного. Я это оценила куда позже, но благодарна ей по сей день. Казалось бы, так просто – дать час лишнего времени для сна… А для меня это было настоящим спасением! Именно благодаря тому, что она так делала, я смогла восстановиться быстрее. Тогда ведь как было? Ребенка ты родила? Ну и что?! Естественный процесс! Все рожают! А то, что роды у всех по-разному проходят, да и потом складывается все индивидуально, про то даже думать нечего было! Сразу бы услышала в свой адрес, что ерундой маешься! А бабушка твоя так не считала. И за это ей моя безмерная благодарность! Поняла, конечно, я все, что она для меня тогда сделала, далеко не сразу. Много лет прошло, пока до меня дошла простая истина: хочешь иметь семью – принимай то, что тебе дают с благодарностью. Пусть и за мелочи. А отдавай – не требуя ее. Просто потому, что так надо. Так правильно. И все встанет на свои места. Понимаешь? Когда ты выйдешь замуж, не жди, что тебя сразу примут. Может, этого никогда и не случится. Люди все разные. Но если ты сможешь сделать хоть что-то, чтобы наладить отношения так, чтобы всем было хорошо – сделай это. Не становись в позу! Не пытайся доказать, что ты и так хороша, и любить тебя должны по определению. Не должны, понимаешь? У твоей будущей свекрови свой ребенок есть, для того, чтобы любить его. А ты ей чужая. Вот и не жди от нее реверансов. Сделает для тебя что-то – поблагодари! Только от души, а не потому, что так надо. Она почувствует. - А если нет? - Тогда не расстраивайся. И помни, всегда помни, что она тебе ничего не должна. Строй свою семью, доченька, так, чтобы всем в ней было тепло. Получится – замечательно! Нет? Что ж… Не всегда это бывает возможно. - Мам, а что мне делать, если меня вообще не примут? - Уважай. Хотя бы за то, что она мать твоего мужа. Она его родила, вырастила, воспитала. Не мало, как мне кажется. Не жди от нее любви и тебе же будет легче. Я об этом уже говорила. А любовь… Она сама придет, вас не спрашивая, если время для нее настанет. Иногда много лет нужно, чтобы ее дождаться, как у нас с моей второй мамой было. А иногда… Она никогда не приходит... И тогда остается только держать лицо и помнить, что своей жизнью твой любимый человек обязан своей маме. А дальше – по обстоятельствам. Алёна, помня наставления матери, так и делала. Видя, что Светлана Андреевна не жалует ее, молчала и улыбалась в ответ, а Павлу дома говорила: - Пашка, она твоя мама! Не моя! А потому, любить она должна тебя, а не меня! - А внуков? Внуков она должна любить? Почему такая странная реакция на новость о том, что у нас ребенок будет? - Пашенька! - Алёна обнимала мужа. – Никто не обязан кого-то любить. Разве можно заставить это делать? Представляешь, придешь ты сейчас… А вот, хоть к твоему начальнику, например, и заявишь: «А ну! Любите меня немедленно! Как маму родную любите! Я так хочу! И зарплату мне повысьте! Да не просто чуть-чуть, а как самому любимому человеку на планете Земля! У вас столько денег нет? Что ж это тогда за любовь такая? Нет, миленький, так не пойдет! Вы ж мне должны! Вот теперь и выкручивайтесь, как хотите!». - Алёнка! - А что, Алёнка? Я за нее! Это не я придумала, а ты! И вообще, перестань морочить себе голову не тем, чем надо! Вот родим, а потом посмотрим, кто кого любить будет! И сейчас, глядя, как Светлана Андреевна локтем проверяет воду, не доверяя градуснику, а потом нежно касается ребенка, Алёна таила улыбку. Придет время… Обязательно придет! И первые шаги оно уже сделало. - Алёна, а полотенце где? - Вот оно! - Осторожненько! Вот так! Не навредить бы! Да не про тебя я это! Ты – мать! И своего ребенка всегда почувствуешь и больно ей не сделаешь! - Правда? - Даже не сомневайся в этом! Вот сейчас, что чувствуешь? - Она есть хочет! - Видишь! Я же говорила! А ты? Алёна обернулась, прижимая Иришку к груди. - А что я? - А ты хочешь? - Очень хочу! - Тогда иди, корми мою внучку, а я тебе пока суп разогрею. Остыл уже, наверное. Уложишь, и я тебя кормить буду. А то достались мне тут! Что одна, что другая! Без слез не глянешь! Нет, девицы, так дело не пойдет! Павлик! Что ты стоишь? Помоги жене! И натянется какая-то новая струна в бесконечности, и зазвучит чисто и звонко, зовя и давая новое направление времени. И оно шагнет раз, другой, а потом прибавит шаг, нагоняя то, что было упущено. И всего несколько лет спустя на просторной кухне в Алёниной квартире раздастся настойчивый детский голосок: - Бабуля, я хочу большую скалку! - Маленькая моя, ты же с ней не справишься! - Я попробую! Мама говорит: не попробуешь – не узнаешь! - Правильно говорит твоя мама… Держи! Давай, потихоньку! Вот так! Молодец! - Я знаю! И ты, бабуленька, молодец! - А я почему? - Потому, что не вредничаешь! – Иришка, смеясь, показала язык бабушке, налегая на скалку. – А мама скоро приедет? Светлана Андреевна потянулась к внучке, поправила заколку на густых кудряшках, смахнула с перепачканной детской щечки приставшую муку, и ответила: - А вот как аистов встретит и братишку твоего заберет, так и приедет! Уже скоро! - Это хорошо! Значит, наш пирог она успеет попробовать! Хорошо у меня получается? - Просто отлично, моя маленькая! Просто отлично…

Нет, он не бегал с телефоном в ванную, не просиживал часами в туалете, не опаздывал с работы, не ездил в командировки, не одевался в модную новую одежду. Совсем нет. Вроде бы всё было, как всегда, но нет... В воздухе появилось какое -то неясное томление, он был будто не здесь. -В субботу на дачу нужно ехать, грядки открыть, - как ни в чём не бывало, говорит она, он молча кивает, улыбаясь своим мыслям.- Там мамонтов привезут, думаю прикупить парочку? -Конечно, конечно... деньги есть? -На что? -Ну на мам...прости задумался каких мамонтов? - Каких мамонтов? -Ну ты сказала, купить парочку... -Я сказала? Купить мамонтов? -Да...некрасиво, прости...проект, я весь в нём...что ты говорила? -Я молчала. Оно было во всём, в его улыбках, в затуманенном взгляде, в быстром вскользь поцелуе в щёку. Она всё терпела, сжав зубы... Потом стало невыносимо. Может я придумываю? Может и нет ничего? Следила. Господи, она следила за ним...Опустилась до этого...Спряталась за киоском и стоит, ждёт. Вот он выходит с работы, идёт, как всегда, чуть сгорбившись, весь в своих думах. А может правда, может это из-за нового проекта? А она...вот глупая...Сейчас выйдет из укрытия и во всём признается. Посмеются вместе, он плечи даже расправит...как же, жена приревновала. Нет, лучше вечером, а сейчас скажет, что мимо ехала, и...А кто это? Кто...это? Молодая, лет тридцати, в плащике и с шарфом на шее, газовым, так и хочется, взять и потянуть за это шарф, проходят мимо... Она — эта молодая эта, так по - хозяйски его под руку взяла...щебечет , что-то. А он и не против, приосанился, не выдернул руку, не шарахнулся в сторону, идёт, застенчиво улыбается. На глазах у всех, они что...не скрываются даже? -А пойдёмте, Егор Иванович, я вас угощу пирожками... -Что вы, нет, нет, Софья Дмитриевна, у меня изжога, я не ем пирожки... -Да вы не поняли, пирожки -то домашние, я вооон в том доме живу, идёмте... И он пошёл. А она стояла, и ждала, когда он наестся пирожков и поедет домой. Он впервые опоздал в тот день, а вечером его мучила изжога... -Что ты ел? -Да...как всегда. -Может пирожки? Жареные? -Нет...не ел, - сказал он и опустил голову. Он не стал ужинать, сказал, что перекусил на работе, а она и не готовила, не успела... Ночью он стонал, видимо болело, а она не могла спать. То, что не было физической измены, она знала, чувствовала, но, как же унизительно, как больно и обидно, её мир рушится, всё из-за какой -то девки. Его она не обвиняла...С ним она разберётся потом, сейчас она винила её... Это она, она змеёй вползает в семью, это она...Как там её? Софья Дмитриевна? Софья значит. Она подкараулила эту Соню, когда та выходила из дома. -Софья...Дмитриевна? На улице моросил серый дождь, всё было серым в этот день. -Да, простите...вы логопед? -Я? Нннет...Я жена. -Жена? -Да...жена Егора Ивановича...Что вам нужно от моего мужа? -Мне? Ничего, - женщина расправляла зонт и с усмешкой смотрела на неё, - с чего вы решили, что мне что-то нужно от вашего мужа? -Вы молодая, красивая...найдите себя соответствующего мужчину, а моего оставьте в покое. Лицо женщины вдруг сморщилось. Она зло посмотрела. -Я не такая уж и молодая, мне тридцать три. -Ну...поверьте мне, это ещё молодость, это юность. Женщина хмыкнула. -К тому же, я не красавица, вы сами видите, я спокойно отношусь к этому факту, переплакала ещё по юности. Всем хочется видеть возле себя красотку, а куда же деваться нам, среднестатистическим? -Да вы что такое говорите, вы вполне симпатичная женщина и сможете заинтересовать любого мужчину. -Да? Ну вот я и заинтересовала, вашего...а вы почему -то против. Она умна, - подумала жена, - с юмором, как мне с ней бороться, опять захотелось схватить её за концы этого шарфика и потянуть... Встала у неё на дороге. - Отступись, ты молодая, он больной весь, поел твоих пирожков и изжогой мучился. -Бедный, - сказала с усмешкой, - я не умею печь пирожки, это с соседней кулинарии, а он ел и нахваливал, дурашка. Я специально их купила, чтобы заманить его. А если вы ему скажите об этом, он не поверит... Он мне говорит, что я, как глоток свежего воздуха, как молодой и сильный ветер в его размеренной и тухлой жизни. -А я? Я — суховей значит? -Не знаю, - пожала плечами. -Зачем он тебе? -А вам? -Он мой муж. -Я может тоже мужа хочу. Мне сына надо поднимать. -У тебя есть сын? -У нас, он теперь будет его отцом, он обещал... -Ты...ты...сумасшедшая. -Ну...не такая уж и сумасшедшая, я молодая я даю эмоции. Он что-то рассказывает, а я сижу открыв рот, будто слышу первый раз, а я знаю это лучше его, но вида не подам, удивлюсь, буду им восхищаться, а вы? Вы перебьёте его и скажете, что вам это неинтересно? Вы про грядки в огороде, да? Про цыплят которых весной купить надо, а осенью переколоть, для того, чтобы у него было мясо диетическое... А я слушаю его, раскрыв рот, хоть какую чушь он там несёт...Что? Дети? Так ваши дети давно уже выросли, у них свои интересы, а тут вы, с теплицами своими и грядками...цыплятами. А ему жить хочется, быть кому -то нужным и полезным, я его окружу такой заботой... -У него язва. - Со мной он забудет о болячках. У нас сын, маленький его растить надо, ему отец нужен. -Это не его сын. -Ну и что? Он будет прекрасным отцом. -Ты...ты...бумеранг прилетит к тебе, слышишь? -Какой бумеранг, вы о чём? Ааах, бумеранг, в виде того, что он уйдёт к другой? Ха-ха-ха, вы о чём? Он сейчас -то никому кроме вас и меня не нужен, и мне -то собственно...но лучше нет, понимаете? А через двадцать лет кому он будет нужен, я вас умоляю... -Ты...ты...ехидна... - Пропустите, мне нужно на работу. Она похудела, перестала есть, из рук всё валилось. А он...ходил, как ни в чём не бывало... Однажды она не вытерпела. -Когда ты уйдёшь? -Куда, прости? -К ней. -К ней? -Да-да, к ней. -К кому?- он даже не смутился. -К этой, к Соньке своей. -К Соньке? - он был удивлён, надо же как играет. Актёр, актёёёрище. -Я всё знаю, - сказала трагическим голосом. -О чём, дорогая? -О твоих шашнях с этой...с этой бесстыжей, детей бы постыдился, свежий ветер она, а я значит так, суховей. Он ничего не понимал, сидел растерянный, а она кричала, била посуду, обвиняла его... -Ты о чём? Кто следил? За кем? Какая Сонька, какие пирожки? Ааа, ты о Софии Дмитриевне, - доходит до него, - так мы с Николаем, и с Софьей Дмитриевной, втроём проект делаем. И, знаешь, мы уверены...у нас всё получится, мы выиграем и тогда... Тебе неинтересно, да? Прости...Я просто весь в проекте, я...прости, я помню, да, ты говорила про грядки, мы конечно же поедем, да... -Да..к чёрту эти грядки... расскажи лучше про проект. -Тебе правда интересно? Дорогая...Что ты делаешь, ты...ой, оу... Он стоит на балконе, счастливый и весёлый, обескураженый, она стоит рядом, раскрасневшаяся. -Эээх, жаль я не курю. -В смысле? -Да нет, ты не поняла, помнишь, как в молодости, стоишь на балконе и куришь...потом. -Она покраснела и опустила глаза... *** -Опять вы? -Простите, я...я ни о том, я сказать хотела, извинится, я глупая...приревновала мужа, а вы...вы совсем не такая...Простите... -Да ладно...чего уж там. Просто, вы мне кое- кого напомнили...Мою мать, она очень ревновала моего отца, бегала, следила за ним, в итоге натолкнула его на эту мысль, что стоит попробовать сходить налево, сходил, потом не мог остановиться. Ушёл. Живут полжизни со второй женой счастливо, он и не смотрит ни на кого... Мать тоже вышла замуж и...Думаете чему-то научилась? Нет! Отчим хороший мужик, спокойный, похож на Егора Ивановича, но нет...она его караулит...Ревнует даже ко мне, - сказала грустно.- Не будьте такой...пожалуйста, а если что...помните, Егор Иванович интересный мужчина, он может тоже взбунтоваться, как и мой отец... Она успокоилась и всё встало на свои места... Они опять ездят на дачу, открывают и закрывают грядки...выращивают кур. А он...иногда смотрит с балкона и улыбается каким-то своим мыслям...Будто вспоминает что-то хорошее, что могло с ним произойти, но...не произошло. Софья Дмитриевна...не замужем...Нет. Проект они делали втроём, это да..но, только Николай ей не муж...но это чужая история, зачем она нам? Главное, что у Егора Ивановича с женой всё хорошо и стабильно. Мысли? Да всех посещают какие -то мысли, а потом быстро улетучиваются, ведь главное стабильность во всём, в отношениях, в жизни, в работе, в грядках...

Кот, словно подтверждая слова гостьи, вдруг зашипел, выгибая спину, и боком, осторожно передвигая лапы, пошел войной на нарушительницу спокойствия. - Вот! – торжествующе ткнула пальцем в кота Тамара, и невольно попятилась. – Что я говорила?! Зинаида охнула, и окликнула своего защитника: - Артист, милый, не надо! Все хорошо! Кот обернулся, посмотрел на хозяйку, и вдруг остыл. Вернулся к ногам Зинаиды, и осторожно толкнув боком больную, уселся рядом с хозяйкой, давая понять, что все равно начеку. - Бандит! – фыркнула Тамара, с опаской обходя кота. – А ты его жалеешь! - Должен же кто-то его жалеть? – вздохнула Зина. Артист в ее доме появился три года назад. Время это для Зинаиды было темное, непростое. Не успела она попрощаться с мужем, как ушел из жизни единственный сын, и Зина осталась совсем одна, не считая сестры, и пары-тройки приятельниц. Подруг у нее никогда не было. Была Тамара. Сестра. Тома была старшей. Разница в возрасте у сестер была небольшой, но родители, воспитывая девочек, всячески подчеркивали: - Томочка у нас старшенькая! Очень ответственная девочка! Что угодно доверить можно и не сомневаться – сделает все правильно и в срок! А Зиночка… Зиночка – наш ангел! Маленькое утешение души. Чудо-ребенок! Но так рассеянна… Просто беда! Девочки росли в полной уверенности – Тамара умная, красивая и вообще звезда, а Зина – растяпа, но любимая. - За что тебя родители хвалят? Не понимаю! – обижалась Тома, когда Зина приносила из школы дневник с хорошими отметками. – Учиться, как следует, это нормально! За что здесь хвалить?! - Томочка, но я же не такая умная, как ты! Это у тебя одни пятерки. А у меня всякого хватает. - Вот именно! А они тебя хвалят! – дулась Тамара, а Зина таила улыбку, стараясь не раздражать еще больше сестру. Блестяще окончив школу, Тамара поступила в университет, и почти перестала появляться дома. - Как дела, Томочка? – ловила момент Зина, чтобы узнать, что творится в жизни сестры. - Идут! Жаль только, что медленно. Мне бы времени в сутках побольше! - Зачем? На учебу не хватает? – заботливо спрашивала Зина. - Какая там учеба?! – фыркала в ответ Тома. – Личной жизни не хватает! Как тут познакомиться с хорошим парнем, если носишься, как ведьма, круглыми сутками, думая о том, что без базы карьеры не сделать?! - Ой, Тома! Я об этом как-то не подумала… - А ты вообще, когда и о чем думала, маленькая? – смеялась Тома, не обращая внимания на то, как ее слова обижают сестру. – Это же взрослые дела. Не для таких малышек, как ты! Зина уходила от разговора, прятала обиду, и тихо радовалась за сестру, когда у той что-то получалось так, как хотелось. Звезда должна была сиять. И только так. А Зине оставалось лишь любоваться этим светом. К окончанию университета Тамара все еще была одна. Парни обходили ее стороной, опасаясь бойкого характера и злого язычка. И никакие уговоры мамы смягчить свой нрав хоть немного, не помогали. - Мама, я не понимаю, чего ты хочешь от меня?! Чтобы я, как тургеневская барышня сидела в углу и практиковала «в угол, на нос, на предмет»?! Глупость какая! Это оставьте Зинаиде! Не в моем стиле! - Доченька, да никто же от тебя не требует менять характер от и до! Ты просто будь чуть помягче, что ли… Мальчикам это нравится. - Ой, мама! Ну откуда тебе знать, что нравится современным юношам? Времена уже совершенно другие! - Да? Ну, может быть, ты и права… Тебе виднее, Томочка… Гром среди ясного неба грянул, когда Зинаида, которой все твердили, что высшее образование ей ни к чему, и лучше получить профессию, чем тратить время на глупости, привела в дом жениха. - Знакомьтесь! Это мой Саша… Александр покорил родителей Зины чуть ни с первого взгляда. Красив, умен, талантлив. Он был журналистом и делал свои первые шаги в карьере на телевидении. Шаги эти были весьма удачными, и Саша уже успел сделать себе, пусть и не очень громкое, но имя. Но главным было то, что он без памяти был влюблен в Зину. Простую, ничем не примечательную, по мнению родителей и Тамары, Зину, которая училась в обычном техникуме. Зинаиде всегда нравилось красиво одеваться и шить. Поэтому, и профессию она выбрала для себя такую, чтобы и себе, и людям. - Зина, ну что это такое – портниха?! – Тамара была очень недовольна выбором сестры. - Томочка, ну я же не такая умная, как ты. А красивую юбочку или кофточку не всякая сотворит. Мне хочется, чтобы люди вокруг меня были красивыми. Носили бы красивую одежду и радовались. - Было бы чему! Зин, что у тебя за каша в голове? - Не знаю. А только, платье, которое я тебе сшила, по-моему, получилось. Так, как надо! - Кому надо? - Тебе! Мне. Всем! Посмотрят на тебя, и скажут – ах, хороша! Разве, плохо? - Мда… Кто-то в космос стремится, а сестра моя… Эх, Зина-Зина! И опять Зинаида не понимала, чем не угодила сестре. Платье, как и другие наряды, созданные ее руками, Тамара носила с удовольствием. Зинаида не просто повторяла увиденное где-то. Она сама придумывала крой и фасоны. Сидела ночами, расшивая подол юбки сестры яркими цветами, а потом довольно улыбалась, когда видела, с каким удовольствием та крутится перед зеркалом. Наряды Зинаиды были настолько хороши, что Тамару не раз спрашивали, где она купила платье или юбку, но та никогда не признавалась. - Это секрет! - Ясно. Значит, заграничные. Томка, откуда только? У тебя родственники дипломаты? - Не скажу! Это тайна! И не моя! – темнила Тамара, а сама втихаря гордилась тем, что ее сестра имеет такой успех. Но появление Саши в жизни Зинаиды для Тамары стало ударом. Как?! Как так получилось, что та, у которой не было ни образования, ни красоты особой, вдруг стала невестой раньше, чем Тамара?! Невозможно! На свадьбе сестры Тома сидела с каменным лицом. Друзья и родня не могли понять, что не так. Зина, в платье, созданном собственными руками, была настолько хороша, что чуть не впервые, ее заметили и оценили. - Красавица! И паренек у нее тоже хорош! Не пара, а загляденье! Пусть счастливы будут! Наверное, впервые в своей жизни Тамара узнала, что такое зависть. Мелкими острыми зубками та пробила себе дорогу к ее сердцу и принялась вить себе там гнездо. Жених у сестры красивый? Отлично! А у тебя вообще никого! Родители глаз с Зинаиды не сводят и тихонько шепчутся о том, что рады будут внукам? А тебе это вообще не грозит! Какие там дети?! Зинаида сияет, словно твой свет к ней перешел и теперь она звезда, а не ты?! Так тебе и надо! Кому-то все, а тебе – ничегошеньки! До конца свадебного банкета Тамара не досидела. Удрала потихоньку, и уехала домой, где до самого прихода родителей выла волчицей, вцепившись зубами в угол подушки и проклиная свою незадавшуюся жизнь. Но стоило появиться на пороге бывшей детской матери, как Тамара собралась и взяла себя в руки. - Доченька, ты в порядке? - В полном! Не беспокойся! Замуж Тамара вышла через полгода. Можно сказать, за первого встречного. Ее муж был гораздо старше, немного лысоват, полноват и весьма умен. Он с ходу сумел разгадать, что нужно Тамаре от этого брака. - Я готов дать тебе то, чего ты хочешь. Но это будет обоюдный договор. - Условия? - Ты рожаешь мне ребенка. Возможно, двух. Занимаешься карьерой. Это я обеспечу. Няня, домработница – все, что скажешь. Я гарантирую тебе, что у меня не будет любовницы и тебе никогда не придется переживать о своем здоровье. От тебя же требуется немного – безусловная верность. Я не потерплю измены. А также, у меня должен быть стол, постель и уют в доме. Никаких пререканий и спокойная атмосфера, позволяющая мне сосредоточиться на основных задачах. Это понятно? Тамара даже раздумывать особо не стала: - Приняты! Как ни странно, но этот договорной брак оказался весьма удачным и крепким. Да, в нем не было нежности, которая царила в семье Зинаиды и Александра, где все дышало такой любовью, что всякий, пришедший в их дом, невольно начинал улыбаться. В браке Тамары было спокойствие и твердая уверенность в завтрашнем дне. Сына, а потом и дочь, она подарила мужу в полном соответствии с договоренностями. Дети росли под присмотром няни. Их время было расписано буквально по минутам, спланированное Тамарой так, чтобы отпрыски росли образованными и, по возможности, воспитанными. Ей заниматься воспитанием детей было особо некогда. Диссертация, работа, светские приемы, на которых Тамара неизменно блистала, все так же держа в тайне то, откуда берутся ее наряды. А Зинаида никуда не спешила. В смутные девяностые шила на дому. Ее передавали из рук в руки клиентки, шепотом сообщая новеньким адрес. - Портниха просто от Бога! Но почти не берет новых клиентов. Своих хватает! - Так уж хороша? - Невероятно! Ты мое розовое платье видела? Это она! - Не может быть! Я думала, что это что-то дизайнерское! - Ой, можно подумать, знаменитые дизайнеры не так начинали! Тоже шили на коленке! И Зина поднимется, если не побоится! Вот увидишь! Среди клиентов Зинаиды были и жены скороспелых олигархов, и депутаты. Она обшивала добрую половину Останкино, и Большого театра. И ни разу не повторилась, прекрасно понимая, какой может быть скандал, если на одном мероприятии вдруг встретятся те, кто доверил ей создание своего гардероба. Когда все более-менее улеглось, Зинаида открыла небольшое ателье, которое быстро превратилось во что-то вроде модного салона. Здесь собирались, чтобы наладить полезные связи и просто посплетничать, и в то же время, была возможность прийти незамеченным и уйти ни с кем не здороваясь. Помещения на первом этаже небольшого старинного особнячка, которые нашла для сестры Тамара, были переоборудованы и устроены так, чтобы всем было комфортно и приятно. Тома же закупила нужное оборудование, дав сестре заем, и приказала ей не беспокоиться о деньгах. - Сочтемся! Тамаре важно было дать сестре опору под ногами. Думая о том, как сложилась судьба Зины, Тамара корила себя за ту зависть, с которой она смотрела на семью сестры. Ей казалось, что именно она стала причиной того, что свет, который сиял в Зинаиде так долго, почти погас. Глядя на своих здоровых, крепких детей, Тамара готова была, как когда-то в юности, волком выть. Ведь, единственный сын Зины, ее долгожданный мальчик, о котором она так мечтала, родился больным. Солнечный… Услышав от кого-то это определение, Тамара подхватила его, и, переиначив, называла сына сестры, не иначе, как Солнышком. - Ты мой дорогой! Ты мой хороший! Солнышко мое! Я тебе подарки привезла! – здоровалась с племянником Тамара. И ее встречали с такой открытой, доверчивой улыбкой, что хотелось перевернуть весь мир, только бы сделать жизнь этого ребенка счастливой. - Томочка, ты моего Кирюшу любишь больше, чем своих детей! – Зинаида смотрела, как ее сын, который никого особо не подпускал к себе, обнимается с тетушкой. – Он тебя так ждал… Это было правдой лишь отчасти, но Зине очень хотелось верить в то, что ее мальчик здоров… А Тамара, понимая, насколько тяжело сестре, взяла на себя поиск няни и помогла с открытием ателье. - Работай, Зина! Тебе это нужно! Сашка по командировкам мотается. Вы почти не видитесь. Зачем тебе дома куковать? - Я не могу, Тома! У меня Кирюша! - У тебя большое, просторное помещение. Оборудуй там детскую. Найми работников. Няню я беру на себя. Руководи! И Кирилл будет рядом, и ты довольна! - Тома, милая, что бы я без тебя делала? - А для чего еще сестра нужна? Ой, все! Не доводи меня до слез! Я сегодня почти час красилась! У меня встреча! Так и жили. Тамара следила за здоровьем сестры и племянника. Искала варианты и врачей. Кирюша рос болезненным. Шалило сердечко, не работали как следует внутренние органы. - Тома, я не понимаю… - плакала Зина в те редкие минуты, когда они с сестрой оставались наедине. – Что не так я сделала, что моему мальчику досталось все это?! - Ничего, родная! Ты здесь ни при чем! Это… Судьба, если хочешь! Она, злодейка, решила подкинуть тебе такое испытание. Но ты не реви! Мы справимся! Кирюшка, конечно, никогда не будет здоров. Давай, без иллюзий. Мы с тобой это понимаем. Но сделать так, чтобы он был спокоен и счастлив – мы можем, Зин. А что еще человеку надо? Семья, тепло, забота и любовь. Это мы можем ему обеспечить? - Наверное, можем… - Значит, надо сделать, а не слезы точить! Я еще одного невролога нашла. Говорят, светило! Очередь, правда, как за мойвой, но это все мелочи! Я уже записала Кирюшку. Посмотрим, чем это светило сможет нам помочь. - Тома… - Молчи! Чаю мне налей еще! И бутерброд какой-нибудь дай! У меня с утра маковой росинки во рту не было. Муж Тамары к ее заботе о племяннике отнесся с пониманием. - Жаль, что нельзя толком ничего сделать для мальчишки. Уверен, что ты и звезду с неба достала бы, если бы понадобилось. Если что-то нужно – обращайся! Я помогу. Для Тамары эти, в сущности, скупые слова, значили очень много. Она уже поняла, что мужа любит. Не той оголтелой любовью, какая бывает лишь в юности, а совершенно иным, взвешенным, уверенным в себе, чувством, которое дается лишь тем, кто ждет и верит. Росли дети, старели родители, а между сестрами больше не было недопонимания или зависти. С кем еще делиться проблемами, как не с сестрой? Не только Тамара оказывала помощь Зинаиде. Узнав от сестры, что у ее мужа неприятности по службе, Зинаида попросила Александра сделать все, чтобы разобраться с этим вопросом. Расследование было долгим и тяжелым, и лишь много лет спустя Зина узнала, что оно чуть было не стоило жизни ее любимому, но истина была установлена и Тамара коротко, но веско поблагодарила сестру: - Ты не знаешь, Зина, что вы с Сашкой для меня сделали! Но я обещаю – ни ты, ни твоя семья никогда и ни в чем не будете нуждаться, пока я жива. Слово свое Тамара сдержала. Она была рядом с сестрой, когда болел Александр. Он уходил медленно, угасая на глазах любимой жены, которая старалась держаться, но выла, как сестра когда-то, уткнувшись в плечо Тамары: - За что?! Почему?! Он же еще такой молодой! Стоя рядом с сестрой плечом к плечу, Тамара помогла пережить ей эту потерю, день за днем напоминая о том, что сдаваться нельзя, ведь есть еще Кирилл. А потом Тамара держала сестру в тот момент, когда сердце ее Солнышка остановилось навсегда. И они, вцепившись в друг друга не плакали, глядя на врачей, которые объясняли им причину произошедшего, совершенно сухими глазами. А потом, уйдя из клиники, забыв о машине, пешком прошагали через весь город, держась за руки и не проронив ни слова. - Желтую футболку и красные кроссовки… - Да… Им не было нужды объяснять друг другу, что это значит. Она провожали своего ребенка и хотели, чтобы все было так, как ему бы понравилось… После ухода сына Зинаида резко сдала. Она работала на автомате, почти все переложив на плечи подчиненных. Не раз Тамара, заглянув в ателье к сестре, видела, как та сидит над планшетом, уронив руки и не в силах нарисовать даже коротенькую линию, не говоря уже об эскизе. - Зиночка… - Я сейчас… Я только немножко отдохну, ладно? – поднимала на сестру пустые, без малейшей искорки, глаза Зинаида. - Так нельзя! – Тамара готова была разреветься. - Мне уже все можно… - грустно улыбалась в ответ на волнение сестры Зина. – Теперь уже все… Переломным моментом стал тот день, когда в ателье пришел кот. Откуда он взялся, ободранный, грязный, с порванным ухом, никто не знал. Улица была проезжей, людной, и кошки там попадались редко. Кот сунулся было в двери, но его поспешили прогнать. - Куда ты! Брысь отсюда! И тогда кот сделал единственно возможное, что спасло бы его. Он лег на верхнюю ступеньку крыльца, свесил лапы и голову с края, и прикинулся ветошью. Именно в таком виде застала его Зинаида, которая приехала в тот день в ателье позже обычного. - Девочки, что это?! – удивленно разглядывала она мастерски разыгрывавшего свою роль кота. - Кот, Зинаида Тимофеевна! Пришел, разлегся, и не хочет уходить! - А он живой вообще? – Зинаида осторожно тронула туфелькой кота, лежавшего нас ступеньке. В ответ на этот не слишком вежливый жест кот приоткрыл глаз, вздохнул совсем по-человечьи, и вывалил язык, словно говоря: - Что ж вы делаете, люди вы недобрые?! Помираю я! Чесс слово! Вот-вот и не останется от котика ничего! Даже памяти! Потому, как и имени-то у меня нет, и голодный я весь уже неделю, не меньше! А все – вы! Нет в вас ни жалости, ни чести! Зинаида, наблюдая за котом, впервые за долгое время улыбнулась: - Ох, и артист! Девочки, вы посмотрите, как исполняет! Станиславский бы удавился от зависти! Ладно! – сменила она гнев на милость. – Идем! Будет тебе и обед, и ласка. Она сгребла кота со ступеньки, осмотрела, и покачала головой: - Нет! Тут сначала в ветеринарную клинику! Ухо мне твое не нравится. Да и вообще… Кот возражать не стал. Смирно сидел на переднем сиденье Зинаидиной машины по дороге в клинику, спокойно дался в руки врачам, коротко рявкнув на них только раз, когда укол оказался слишком уж болезненным. Милостиво соизволив принять из рук Зинаиды выданную награду в виде паштета, гордо прошествовал сам вслед за теперь уже хозяйкой прочь из клиники. - Что ж… Никогда у меня котов не было. Как договариваться будем, Артист? Кот изобразил Сфинкса, невозмутимо пялясь на проезжающие мимо машины, и Зинаида снова улыбнулась: - Понятно! Поладим. Посмотрим теперь, одобрит ли тебя Тамара… Тамара кота, разумеется, не одобрила. Но только с виду. Она гоняла Артиста, с радостью замечая, как на ее критику реагирует Зинаида. Вновь во взгляде сестры ей чудился огонек. Зина снова была кому-то нужна до такой степени, чтобы забыть о себе и сделать все, чтобы рядом с нею было хорошо и комфортно. - Зина, он странно на тебя смотрит! - Тома, пусть! На меня сто лет никто так не смотрел! - Как? - С любовью! - Он прохиндей! Он тебе врет! - Ну и пусть! Зато он греет мне больные ноги, когда я ложусь отдыхать вечером и смотрит со мной кино. Представляешь! Вдумчиво так пялится в экран, как будто что-то понимает! - Сама виновата! Не бы назвать Мурзиком или Барсиком! Что это за имя для кота?! Артист! - Оно отражает его суть! – смеялась Зинаида, а у Тамары теплело на сердце. Ее сестра снова улыбалась! И за это Тома готова была простить коту все, что угодно! Но окончательно она приняла Артиста в тот день, когда чуть не потеряла Зину. Это был выходной. Суббота. О встрече Тамара с сестрой не договаривались. Просто оказавшись неподалеку от ателье, Тома решила заглянуть туда на удачу. Мало ли? Вдруг сестра засиделась допоздна с очередным заказом? После появления в ее жизни Артиста, Зинаида снова начала работать. Ее платья и костюмы по-прежнему пользовались бешенной популярностью и даже некоторая смена цветовой гаммы и стиля не помешала клиенткам Зинаиды выстроиться в очередь за новой коллекцией, над которой та работала. В ателье горел свет, и Тамара открыла дверь своими ключами. - Зина, Зиночка! Я пришла! Рыжая молния кинулась ей под ноги, и Тамара взвыла, когда кот вцепился в ее лодыжку, порвав чулки: - Артист! С ума сошел?! Ты что творишь?! Кот выглядел странно. Тамара даже попятилась, когда разглядела, как горят глаза у хвостатого. - Господи, ты бешенный что ли?! Она схватила со стола для раскроя длинную линейку и готовилась уже огреть кота ею хорошенько, когда Артист вдруг жалобно мяукнул, и заметался между Тамарой и дверью, ведущую в бывшую детскую Кирилла, которую Зинаида так и не нашла в себе сил переделать в еще один зал для клиентов. - Что там?! – почему-то шепотом спросила Тамара у кота. – Зина где?! Она кинулась к двери, мгновенно и напрочь забыв о коте, и ахнула, увидев, что сестра лежит на полу, сжимая в руках фотографию сына. - Зина! Скорая, больница, почти сутки реанимации… Тамара ходила по коридорам, не в силах успокоиться, и молилась, так как умела, не зная ни слов, ни правил: - Не забирай! Оставь мне ее! Пусть живет! Уже потом она узнает, что Артист также будет бегать по комнате, в которой его запрут помощницы Зинаиды, оглашая ателье странным утробным криком, который слышали от него только тогда, когда кот звал свою хозяйку. И лишь когда Зинаида очнулась, кот успокоился, свернулся калачиком в углу комнаты, и, отказавшись от еды, согласился на воду. Выписывали Зинаиду через три недели. - Тома, сначала в ателье! - Зин, зачем?! Я сама привезу к тебе этого обормота хвостатого! - Нет! Я хочу его видеть! Зинаида с трудом поднялась по ступенькам, и девушки, которые ждали ее возвращения рассмеялись, увидев, как рыжее пламя пронеслось по коридорам, завилось у ног хозяйки, обнимая их лапами, и замурчало так громко, что даже Тамара не выдержала: - Ох, Артист! Зина подхватила на руки кота, погладила давно зажившее ухо, и призналась: - Он звал меня, Тома. Я его слышала… Сначала его, а потом тебя. Тогда, перед больницей. И там тоже… - В смысле, там?! - Не знаю я, как объяснить. Был голос Саши, потом Кирилла, но их перебил кот… И дальше я слышала только его… А потом снова пришла ты… - Как странно… - Тамара не знала, что сказать. Зато, похоже, знал Артист. Он тронул лапой за подбородок хозяйку, ласкаясь, глянул на Тамару, и уютным калачиком свернулся на руках Зинаиды, окончательно успокоившись. - Мне кажется, меня только что признали годной, - Тамара невольно улыбнулась. – Не знаю, правда, в чем. Но одобрили… Артист приоткроет глаз, стрельнет зеленой искоркой, и замурчит громче, гоня печали и обещая покой. И Зинаида снова улыбнется, радуя сердце сестры. Ведь, что, в сущности, человеку надо? Близкие рядом и покой в душе. Так мало… Так много…