Годами молча сносила унижения, пока однажды судьба не завела ее и мужа-тирана в глухую тайгу.

Там, на краю гибели, в ней проснулась ярость матери, спасающей себя и дочь — и тихая овечка превратилась в львицу, способную не только выжить, но и начать новую жизнь, где есть место простой человеческой доброте.
— Послушная она, — с гордостью, словно демонстрируя редкую и ценную вещь, хвалилась тетка Серафима, передавая свою молчаливую племянницу в чужие, но надежные, как ей казалось, руки.
Судьба свела девушку с парнем из дальнего села. Он был видный, крепко сбитый, ладный. Никите его избранница приглянулась сразу, да и матери его, Галине, пришлась по душе такая сноха — скромная, работящая, глаза в пол опущены, лишнего слова не промолвит. На стол молча подаст, в сторонке притихнет, будто и нет ее вовсе. Казалось, сама судьба дарует им безмятежное, спокойное будущее.
Жизнь их потянулась ровной, но унылой ниточкой, медленно наматывая на клубок недели, месяцы, целые годочки. Сначала все было спокойно, но постепенно Никита стал позволять себе все больше. Сначала это были просто резкие слова, потом — прикрикивания, а нынче он и вовсе распоясался, словно почувствовав свою полную власть над безмолвной супругой.
— Никита, а картоху-то когда уберешь, а то спотыкаемся уже о нее, — робко, почти шепотом, произнесла девушка, боясь нарушить его утренний покой.
— Чего ноешь прежде времени? — тут же обернулся он, и так на нее зыркнул темными, бездонными глазищами, что она мгновенно съежилась и замолкла, словно ветром задуло.
Она спешно подхватывала на руки Леночку, свою дочку любимую, крошку с синими, как васильки, глазками, и уходила в дом, под сень толстых бревенчатых стен, которые должны были быть защитой, а чувствовались порой тюрьмой.
Так-то Никита был хозяином исправным, дом — полная чаша, все в порядке. Но уж больно груб и жесток он был с женой. Особенно когда в нем просыпался темный дух после выпитого. По столу кулаком стучит так, что посуда подпрыгивает, маленькую дочку пугает до слез, жену строжит без всякой причины. А она, словно перепуганный птенец, сжималась вся в комочек, молчала, готова была забиться в самый темный угол, лишь бы переждать эту бурю, эту непонятную ярость.
— Опять буянишь? — с порога спросила его мать Галина, едва переступив порог. — Уймись, хватит уже, сынок.
Она только вошла, а уж по тяжелому воздуху в горнице сразу поняла, в каком настроении пребывает ее отпрыск.
— Мать, все нормально, сам поругал, сам пожалею, — беспечно отмахнулся он, привычно похлопывая супругу по плечу, а на той и лица не было, от его недавней ругани стояла она бледная, как стена, лишь легкая дрожь выдавала ее внутреннее состояние.
— Иди, а то там сарай у тебя открыт настежь, — уклонилась от ответа мать, желая прекратить неприятную сцену.
Никита, явно недовольный таким вторжением, хоть и ворчал что-то себе под нос, но послушно оделся и вышел, хлопнув дверью.
— Ну скажите вы ему, — взмолилась молодая женщина, когда шаги затихли, и показала темный, синюшный отпечаток на нежной коже руки. — А вчера Лариса Звягина приходила, вроде как про колодец у Никиты спрашивала, ну якобы посоветоваться. Из дома вместе вышли… жду-жду, а его все нет. Вышла позвать… а он у старой кухни в обнимку с ней стоит…
Слезы, тихие и горькие, покатились по ее щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже.
— Вот же зараза эта Лариска! — с искренней досадой воскликнула Галина. — Водился же он с ней поначалу, да она ведь замуж выскочила за того, подороже. А нынче развелась… получается, снова Никите житья не дает, как чертявка какая.
— Налетает без причины на меня, — продолжала, всхлипывая, молодая жена. — Хоть бы вы ему словечко какое…
— Да уж сколь раз говорила, а чего толку, видно, весь в отца, я ведь сама намаялась с покойником… Ну я хоть побойчее была, а ты уж совсем… послушная.
Галина взяла внучку Леночку на колени, прижала к груди, поцеловала в макушку и, тяжело вздохнув, проговорила: — Уж больно покорная ты, милая. Вот всем хороша, но тихая слишком, лишнего слова не скажешь, видно, слаба характером-то. Словно травинка, что гнется, но не ломается.
— Собирайся, к куму с кумой едем! — раздался с порога властный голос Никиты, не терпящий возражений.
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ