Усталая, она и не сразу заметила, что у нее гости.

Сын и невестка заносили во двор пакеты с провиантом.
– А ... Сынок никак? Лариса! – остановилась, разулыбалась. Редкие гости.
Евгений раскрыл объятья ей навстречу. Алевтина – маленькая, щупленькая, но крепко стоящая ещё на ногах, пришлась головой сыну в грудь.
Такая деревенская уже жительница в косынке.
Но выросла она в городе, городская, в общем-то, женщина была.
Детство её прошло в большом семействе, где все и всё переплеталось. Жизнь в узелок была завязана, в крепкий семейный узелок.
Жили они в квартире, которую сейчас бы назвали коммуналкой, но тогда...
В этой коммуналке жили и бабушка с дедом, и мамина сестра с мужем и детьми, и совсем чужие люди. Жили, как одна большая семья.
Бабушка и старшие дети возили её маленькую в музыкальную школу на другой конец города, пока уже сама не начала туда ездить. Потом она поступила в музыкальное училище.
А летом ... летом всей семьей они ездили в деревню – в старый родовой дом, стоящий на берегу реки Трясухи. В этот вот дом.
Аля любила эти поездки. Долго потом вспоминала благодатную лесную тишину, их купания, ранние подъемы и завтраки бабушкиным киселем с горбушкой белого пушистого хлеба.
Вспоминала их ребячьи развлечения и вечерние разговоры взрослых, текущие так неспешно под стрекот саранчи – то время, когда поужинали, спать ещё рано, а телевизора нет. Но есть – семья.
Говорили, что когда-то этот дом был частью поместья – людским домиком на два крыльца, да на две горницы. Стоял он на отшибе между рекой и ручьем. Но поместье давно сгорело, а этот домик остался.
Было время, когда оказывался он совсем заброшенным. Люди ушли из него, и только ветер, сорвав двери с петлей, гулял внутри, гонял снег по ледяным половицам.
Деду эту избушку без окон и дверей, вернее место, посоветовал кто-то из родни – порыбачить тут. Место деду приглянулось, привез и бабушку.
Постепенно дом стал их огородом, дачей, местом для всей семьи. Справили и документы на него. Дом загордился желтеющими на крыше заплатками из новенькой дранки, настоящим стеклом в окнах и даже новенькими досками пола и крыльца.
Но все равно за зиму успевал загрустить. Опять супился и требовал нового ремонта. Тогда о нем говорили и как о ненужном совсем молодежи балласте.
Так и вышло. Ушли старики – затрухлявел и дом. Молодежи он был не нужен. Все получали городские квартиры, все разъехались по необъятным просторам для лучшей жизни.
Не нужен он был и Але.
Она работала по специальности. Рано развелась– муж нашел другую, а она растворилась в сыне, желая для него лучшей участи и только хорошего.
Сына выучила, женила. Вот только жену – сокурсницу Ларису, он привел жить к ним. Поначалу все шло прекрасно. Алевтина уволилась – помогала растить мальчишек, внучат - погодок. И Лариса, и Женя работали.
– Мам, ну, как бы без тебя!? – говорила невестка, и было приятно.
Годы начались тогда 90-е, с деньгами и зарплатами было туго, и они челночили – ездили даже в Китай.
Все у них шло хорошо, совсем нормально – для тех нелёгких лет.
Как оказалось, что квартиру дети приватизировали на всех, кроме нее?
Алевтина и не заметила. А когда узнала, только и сказала – правильно!
Она не вечная, пооформляй-ка это наследство... Так-то оно лучше.
Пожалела об этом она позже. Когда мальчишки подросли, когда в двух комнатах стало всем тесно, когда совсем незначительно поссорились они с невесткой из-за какой-то шалости детей, и та ей высказала пожелание – пожить у сестры.
Сын? Он всегда был ведомым. Лариса главенствовала в их семье.
Вот тогда и поняла Алевтина, что совсем беззащитна, что на старости лет оказалась без угла и без сбережений.
Все чаще вспоминалось детство, их многочисленное семейство, те совсем ничего не значащие тогда для них неудобства, то тепло, которое жило в семье, несмотря ни на что.
Сестра, единственный близкий ей человек, тоже жила с детьми, плохо видела, и сама нуждалась в заботе.
Алевтина съездила к ней в Пермь, погостила, а когда вернулась, увидела, что потеснили её здорово – вещи её были засунуты плотно в две полки, а кровать переставлена к окну так, чтоб уместилась новая мебель мальчиков.
И так сиротливо и неуместно смотрелась эта кровать на фоне новой красивой мебели, всем своим видом говоря – вот если б ее тут не было, насколько б было лучше!
И невестка – через губу ...
Видимо, надеялась, что свекровь не вернётся. И сын – разбирайтесь сами, и внуки – ещё дети, и она – совсем не умеющая постоять за себя.
Вот тогда и полезла Алевтина в шкаф – искать документы и ключи того старого дома. Одно название – дом, так избушка, дача ... Она давно думала о нем, но ...
Она не была там много лет, и вероятнее всего, там остались одни лишь стены.
Шла осень тогда, уже октябрь. Но Алевтина собрала какой-то скарб, и, сообщила сыну, что завтра поедет на ту самую дачу, которая стояла давно заброшенной.
Он удивился:
– Там уж, поди, и нет ничего.
– Тогда вернусь.
– Да не могу я тебя проводить, работа же.
– Сама доберусь потихоньку.
– Ну, давай, – и показалось ей, что сын обрадовался, надоело быть посредником между женой и матерью.
– Бабуль, ты кидаешь нас? – шутил внук.
Рискуя, что ночевать придется почти на улице, днём следующим отправилась она на электричку.
В электричке, маленькая, одетая чересчур тепло для солнечного осеннего дня, чтоб поменьше нести в руках, она украдкой вытирала слезу.
Куда едет? Куда...
Село там, конечно, было – за ручьем. Но знакомых – никого. А просто стучаться в чужой дом, в поиске ночлега, совсем неловко.
Дом с дороги открылся внезапно, как гриб-боровик. Огорожен он был частоколом, уже невидимым в зарослях. Да и сам дом зарос вишняком и пожухлой крапивой так, что только крыша и торчала.
Но крыша есть – уже неплохо.
Алевтина буквально притащилась – до того устала идти сюда с электрички, волоча тяжелую сумку.
Села на разломанное крыльцо и заплакала. А дом, казалось, сочувственно подвывал её всхлипам всеми своими сквозняками, стонал заржавленными петлями.
Но ...