Ҡачкана́р (Медная Гора) — высшая вершина Среднего Урала на территории Свердловской области, расположена вблизи географической границы Европа — Азия.
Высота над уровнем моря — 878,7 м, относительная высота — около 600 м. Входит в одноимённый горный массив расположенный на правобережье реки Ис.
По данным, где-то вблизи этой горы находится Колдовстворец. Для магглов посещение этой горы с недавнего времени доступно только после получения специального разрешения (за исключением летнего периода с 29.06 по 13.08). То, что в этом могут быть замешаны волшебники, никто не отрицал.
Комментарии 41
Но однажды — на новом перевале, у другой скалы, он даст ровно три секунды тусклого света. Достаточно, чтобы Клеф успел вскинуть щит или отпрыгнуть в сторону
⠀
Хрусталь не спасёт от камнепада. Не укажет путь.
Он предупредит об опасности, если та исходит от камня, земли, недр, но не от людей, зверей или магии иного рода. Это благословение и благодарность Горы.
Ярополк ехал впереди — выбирал путь, обходил размытые овраги, держал направление по карте, которую Густав начертил корявой рукой. Тихоня — за ним, на полкорпуса, как тень. Она не смотрела на дорогу — смотрела по сторонам. В лес, который становился всё гуще, всё темнее. В небо, которое затягивало низкими облаками — не дождевыми, тяжёлыми, как предчувствие. В спину Ярополка — широкую, надёжную, ту, которую она прикрывала уже столько раз, что сбилась со счёта.
Лес менялся. Сосны становились выше, мшистее, их корни — толще, узловатее, будто вековые пальцы, вцепившиеся ...ЕщёДорога на Качканар заняла пять дней. Пять дней весеннего бездорожья, когда снег уже сошёл, но земля ещё не просохла — грязь чавкала под копытами, вставала стеной из-под колёс (у нас не было колёс, только кони, выносливые, злые, привыкшие к любым дорогам). Пять дней, когда мы почти не говорили — потому что говорить было не о чем. Всё важное мы уже сказали зимой, у печи, в темноте, когда слова не нужны. А остальное — не важно.
Ярополк ехал впереди — выбирал путь, обходил размытые овраги, держал направление по карте, которую Густав начертил корявой рукой. Тихоня — за ним, на полкорпуса, как тень. Она не смотрела на дорогу — смотрела по сторонам. В лес, который становился всё гуще, всё темнее. В небо, которое затягивало низкими облаками — не дождевыми, тяжёлыми, как предчувствие. В спину Ярополка — широкую, надёжную, ту, которую она прикрывала уже столько раз, что сбилась со счёта.
Лес менялся. Сосны становились выше, мшистее, их корни — толще, узловатее, будто вековые пальцы, вцепившиеся в землю. Воздух — гуще, с привкусом гнили и чего-то сладковатого, чужого. Магия? Или просто болота близко? Ярополк не знал. Но рука его чаще лежала на эфесе, чем на поводьях.
— Чувствуешь? — спросила Тихоня на третий день, когда они остановились на ночлег у подножия невысокого холма.
— Что? — спросил он, не оборачиваясь.
— Тишину. В лесу должно быть шумно. А тут — тихо. Птицы молчат. Звери не шуршат. Даже ветер — и тот затих.
Он прислушался. Она была права. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче, чем любой звук. Такая тишина бывает перед бурей. Или перед тем, как кто-то очень опасный выходит на охоту.
— Держи меч под рукой, — сказал он. — Сегодня я сплю чутко.
— Ты всегда спишь чутко, — ответила она.
— Сегодня — ещё чутче.
Костёр они развели маленький — не для тепла, для света. В этой тишине свет был важнее. Тихоня сидела у огня, обхватив колени руками, и смотрела на пламя. Ярополк — напротив, чистил меч. Не потому, что нужно было — потому что руки просили дела.
— Ярополк, — сказала она.
— Мм?
— Ты веришь в проклятия?
Он поднял глаза. Её лицо в свете костра казалось вырезанным из старой меди — твёрдое, спокойное, но глаза… в глазах была тень. Не страх — осторожность. Такая же, как у зверя, который чувствует хищника, но ещё не видит его.
— Не знаю, — ответил он честно. — В магию — верю. В проклятия — не уверен. Чаще всего это просто страх. А страх — плохой советчик.
— А если не просто страх?
— Тогда будем разбираться на месте. Мечом, если понадобится.
Она кивнула. Улыбнулась — той улыбкой, которую он видел только дома. Короткой, тёплой, как проблеск солнца между туч.
— Мечом так мечом, — сказала она.
---
На четвёртый день они въехали в горы.
Качканар открылся не сразу — сначала просто стена леса, потом просвет, потом серые скалы, уходящие в небо, покрытые пятнами прошлогоднего снега. Вершина терялась в облаках — низких, тяжёлых, будто гора сама держала их на себе, не отпуская. Воздух стал разрежённым, холодным — даже весна здесь была другой, не такой, как внизу, а злой, кусачей, с ветром, который пробирал до костей.
— Где монастырь? — спросила Тихоня, оглядываясь.
— По карте — на восточном склоне, — ответил Ярополк, сверяясь с клочком бумаги. — За тем гребнем.
Они поехали дальше — медленно, потому что дорога становилась круче, камни скользили из-под копыт, и даже выносливые лошади начинали нервничать, прядать ушами, косить глазами на лес, который темнел по бокам.
Монастырь они нашли к вечеру.
Он не был похож на святое место. Стены — из тёмного камня, покрытого лишайником, кое-где обрушившиеся, кое-где — устоявшие, но с трещинами, в которые можно было просунуть руку. Ворота — железные, ржавые, приоткрытые, как пасть старого зверя, который уже не может охотиться, но всё ещё опасен. За воротами — двор, заросший бурьяном, и здание церкви — с обвалившейся крышей, пустыми глазницами окон, крестом, который висел криво, на одной петле.
Тишина здесь была ещё плотнее, чем в лесу. Даже ветер не задувал за стены — будто воздух боялся войти.
— Не нравится мне это место, — сказала Тихоня тихо.
Они спешились. Привязали лошадей у ворот — на виду, чтобы могли уйти, если что. Проверили оружие. Ярополк достал факел — зажёг от огнива, сунул в кольцо на поясе. Тихоня поправила кольчугу, проверила нож в сапоге.
— Идём? — спросила она.
— Идём.
Они вошли.
---
Внутри было темно — так темно, что факел выхватывал только маленький круг света, за которым пряталось что-то невидимое, но ощутимое. Пол был каменным, скользким от мха и чего-то ещё — Ярополк не хотел думать, чего. Стены — холодные, влажные, с какими-то письменами, которые он не мог разобрать. Может, церковнославянские. Может, что-то другое.
Тихоня шла за ним — близко, почти вплотную, так, чтобы не потеряться в темноте. Её меч был обнажён — узкая полоска стали в свете факела, холодная, острая, готовая.
— Здесь кто-то есть, — прошептала она.
— Знаю, — ответил он.
Они прошли через церковь — пустую, с разбитым иконостасом, с остатками фресок на стенах, с за...Ещё— Мне тоже, — ответил Ярополк. — Но мы не за этим приехали, чтобы нравилось.
Они спешились. Привязали лошадей у ворот — на виду, чтобы могли уйти, если что. Проверили оружие. Ярополк достал факел — зажёг от огнива, сунул в кольцо на поясе. Тихоня поправила кольчугу, проверила нож в сапоге.
— Идём? — спросила она.
— Идём.
Они вошли.
---
Внутри было темно — так темно, что факел выхватывал только маленький круг света, за которым пряталось что-то невидимое, но ощутимое. Пол был каменным, скользким от мха и чего-то ещё — Ярополк не хотел думать, чего. Стены — холодные, влажные, с какими-то письменами, которые он не мог разобрать. Может, церковнославянские. Может, что-то другое.
Тихоня шла за ним — близко, почти вплотную, так, чтобы не потеряться в темноте. Её меч был обнажён — узкая полоска стали в свете факела, холодная, острая, готовая.
— Здесь кто-то есть, — прошептала она.
— Знаю, — ответил он.
Они прошли через церковь — пустую, с разбитым иконостасом, с остатками фресок на стенах, с запахом ладана, который смешался с запахом плесени и смерти. За алтарём нашли дверь — низкую, каменную, с железной ручкой. Ручка была холодной, но не ржавой — будто кто-то пользовался ею недавно.
Ярополк толкнул дверь. Она открылась — с протяжным скрипом, который разнёсся по пустому зданию эхом. За ней — лестница. Каменная, узкая, уходящая вниз, в темноту, которую не мог разогнать даже факел.
— Подземелье, — сказала Тихоня.
— Похоже на то, — ответил он.
Они начали спускаться.
---
Ступени были скользкими, стёртыми — будто по ним ходили много лет. Или много лет назад. Ярополк считал шаги — чтобы не потерять счёт времени. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят.
На пятидесятой ступени лестница кончилась. Они оказались в подвале — большом, с низким потолком, подпираемым каменными столбами. Здесь пахло иначе — железом, старой кровью, и чем-то ещё… чем-то живым.
— Смотри, — сказала Тихоня, указывая на стену.
Там, в свете факела, блеснуло золото. Не россыпью — изделиями. Чаши, подсвечники, оклады икон — груда, сложенная у стены, присыпанная пылью, но нетронутая. Рядом — ларцы, шкатулки, сундуки. И в углу — нечто другое. Камень. Большой, тёмно-зелёный, пульсирующий слабым светом, как живое сердце.
— Артефакт, — прошептал Ярополк. — То, за чем мы пришли.
Он сделал шаг вперёд — и в этот момент тишина взорвалась.
Из темноты, из-за столбов, из щелей в стенах полезли они.
Нежить.
Ярополк видел нежить раньше — в боях, в походах, на границах, где магия переплеталась с миром живых. Но такая… такая была другой. Не скелеты в ржавых доспехах. Не вялые зомби, которые двигаются медленно и думают ещё медленнее.
Эти были быстрыми. Молчаливыми. Их лица — серые, с провалившимися глазами, с клочьями кожи, обтягивающей черепа, — не выражали ничего. Только голод. Только злоба. Только желание выпить тепло из живых.
Их было много. Десять? Двадцать? В темноте не разобрать.
— Спиной к стене! — крикнул Ярополк.
Они встали спиной к каменному столбу — так, чтобы не могли окружить. Ярополк — справа, Тихоня — слева. Мечи — наизготовку. Дыхание — ровное, глубокое.
Первая нежить бросилась на Ярополка — с пустыми руками, но с когтями, длинными, чёрными, как корни старого дерева. Он рубанул — по рукам, отсекая их по локоть. Существо не закричало — только дёрнулось, но не упало, продолжая лезть, даже без рук. Второй удар — в грудь, разрубая гнилую плоть. Только тогда оно осело.
Тихоня работала рядом — быстро, точно, без лишних движений. Её меч пел в темноте — высоким, тонким звуком, который смешивался с хрустом костей и глухими ударами падающих тел. Она не кричала. Не ругалась. Только дышала — ровно, как на тренировке.
— Их слишком много! — крикнула она через минуту, когда третья волна полезла из щелей.
— Держись! — ответил он.
Он рубанул ещё одного — наискось, от плеча до пояса, — и в этот момент увидел. За спиной Тихони, из-за соседнего столба, выскользнула тень. Безликая, быстрая, с длинным, как кинжал, когтем на правой руке. Она целилась в её шею.
— Спасибо, — выдохнула Тихоня, вскакивая.
— Потом! — ответил он.
Бой длился долго. Может, час. Может, вечность. Ярополк сбился со счёта — рубил, колол, отбивался, чувствовал, как усталость наливает свинцом руки, но не мог остановиться. Тихоня держалась рядом — иногда впереди, иногда прикрывая его спину, иногда — просто дыша в унисон, напоминая, что он не один.
Потом нежить кончилась. Не вся — последние две-три тени уползли обратно в щели, поняв, что сегодня им не победить. Тишина вернулась — но теперь она была другой. Тяжёлой, пропитанной запахом гнили и пота.
Ярополк опустил меч. Руки дрожали — от напряжения, от усталости. Он посмотрел на Тихоню — её лицо было бледным, в копоти, с разводами чужой крови. Но глаза — живые, яркие, споко...ЕщёЯрополк не думал. Он рванул — не в сторону, прямо, сбивая Тихоню плечом. Она охнула, упала на колено, но тень пролетела мимо, коготь чиркнул по каменному столбу, высекая искры. Ярополк добил её — ударом в спину, прямо в то место, где у живого было сердце.
— Спасибо, — выдохнула Тихоня, вскакивая.
— Потом! — ответил он.
Бой длился долго. Может, час. Может, вечность. Ярополк сбился со счёта — рубил, колол, отбивался, чувствовал, как усталость наливает свинцом руки, но не мог остановиться. Тихоня держалась рядом — иногда впереди, иногда прикрывая его спину, иногда — просто дыша в унисон, напоминая, что он не один.
Потом нежить кончилась. Не вся — последние две-три тени уползли обратно в щели, поняв, что сегодня им не победить. Тишина вернулась — но теперь она была другой. Тяжёлой, пропитанной запахом гнили и пота.
Ярополк опустил меч. Руки дрожали — от напряжения, от усталости. Он посмотрел на Тихоню — её лицо было бледным, в копоти, с разводами чужой крови. Но глаза — живые, яркие, спокойные.
— Цела? — спросил он.
— Цела, — ответила она. — А ты?
— Цел.
Она улыбнулась — коротко, той улыбкой, которая была только для него. Он не ответил — только кивнул. Потом повернулся к артефакту.
Камень пульсировал — слабее, чем раньше, будто битва истощила и его. Ярополк подошёл, протянул руку — но не коснулся. Остановился в дюйме от поверхности.
— Ты чувствуешь? — спросила Тихоня за спиной.
— Что?
— Тепло. Он тёплый. Как живой.
Ярополк молчал. Потом накрыл камень ладонью.
И мир взорвался образами.
---
Он видел старого настоятеля — седого, сгорбленного, с горящими глазами. Видел, как тот нашёл камень в глубине подземелья — не в этом, в другом, ещё более глубоком. Видел, как понял, что это не сокровище — это ключ. Ключ к чему-то, что лежало под горой. Видел, как пытался вынести, но не смог — что-то остановило его, что-то заставило остаться. Видел, как он умер — не от болезни, не от старости. От того, что камень забрал его жизнь, капля за каплей, питаясь ею, как вампир.
Потом видения кончились. Ярополк отдёрнул руку, тяжело дыша.
— Что это было? — спросила Тихоня. Она стояла рядом, готовая поддержать, если он упадёт.
— Память, — ответил он. — Камень хранит память. О том, кто его нашёл. О том, кто его коснулся. Может быть, поэтому монастырь проклят. Не камень проклят — память о нём.
— И что нам делать?
— Забрать, — сказал он. — Густав ждёт. Вельможа заплатит. А с проклятиями разберутся те, кто в этом понимает. Не мы.
Он завернул камень в тряпицу — плотную, кожаную, которую приготовил заранее. Положил в мешок. Затянул ремешок.
— Идём, — сказал он. — Пока не вернулись остальные.
Они пошли назад — вверх по лестнице, через пустую церковь, через двор, к воротам. Лошади стояли на месте — нервные, прядающие ушами, но живые. Ярополк облегчённо выдохнул.
— Выезжаем, — сказал он. — Не хочу здесь ночевать.
Они уже сели в сёдла, когда Тихоня замерла.
— Ярополк, — сказала она тихо. — Сзади.
Он обернулся.
Из ворот монастыря, из той самой тьмы, которую они только что покинули, выходили они. Не те, что были в подземелье — другие. Выше. Медленнее. С горящими глазами, в которых не было ни голода, ни злобы. Только — холод. Только — воля. Только — приказ.
Их было трое. Может быть, бывшие монахи. Может быть, те, кто не ушёл, когда все ушли. А может быть, те, кого камень призвал из глубин, чтобы охранять свой покой.
— Гони! — крикнул Ярополк.
Они понеслись.
---
Погоня длилась час. Или два. Или вечность — когда за спиной смерть, время течёт иначе.
Лошади выбивались из сил — грязь, камни, подъёмы, спуски. Тихоня молилась — про себя, одними губами, не зная кому. Ярополк оглядывался — троица не отставала. Они двигались быстрее, чем казалось возможным для мёртвых тел. Быстрее, чем живые лошади на износе.
— Они нас догонят! — крикнула Тихоня.
— Не догонят! — ответил он, хотя сам не верил.
Они вырвались к реке — узкой, быстрой, с каменистым дном. Ярополк не раздумывал — погнал коня в воду. Тихоня — за ним. Вода брызнула в стороны, холодная, обжигающая, сбивающая с ног, но лошади держались.
Троица стояла у воды. Не переходила. Смотрели — с той стороны, горящими глазами, не мигая. Потом — развернулись. И ушли обратно в лес.
— Боятся воды, — выдохнула Тихоня. — Святая? Или просто — текучей?
— Какая разница, — ответил он. — Главное — отстали.
Он сполз с лошади — ноги не держали. Тихоня — тоже. Они стояли на коленях в мокрой траве, тяжело дыша, глядя друг на друга.
— Живы, — сказала она.
— Живы, — повторил он.
Она засмеялась — нервно, сбивчиво, первый раз за весь день. Он обнял её — просто чтобы чувствовать, что она рядом, тёплая, живая, настоящая. Она прижалась к нему — мокрая, холодная, дрожащая. Но живая.
— Вода, — сказала она. — Холодная.
— Не простудись, — усмехнулся он.
— Не простужусь, — ответила она, как тогда, на крыльце.
Они переночевали у реки — без костра, потому что дрова были мокрыми. Прижались друг к другу, накрылись одним плащом, слушали, как вода шумит, как ветер качает ветки, как где-то далеко кричит ночная птица...ЕщёНа том берегу Ярополк остановился. Обернулся.
Троица стояла у воды. Не переходила. Смотрели — с той стороны, горящими глазами, не мигая. Потом — развернулись. И ушли обратно в лес.
— Боятся воды, — выдохнула Тихоня. — Святая? Или просто — текучей?
— Какая разница, — ответил он. — Главное — отстали.
Он сполз с лошади — ноги не держали. Тихоня — тоже. Они стояли на коленях в мокрой траве, тяжело дыша, глядя друг на друга.
— Живы, — сказала она.
— Живы, — повторил он.
Она засмеялась — нервно, сбивчиво, первый раз за весь день. Он обнял её — просто чтобы чувствовать, что она рядом, тёплая, живая, настоящая. Она прижалась к нему — мокрая, холодная, дрожащая. Но живая.
— Вода, — сказала она. — Холодная.
— Не простудись, — усмехнулся он.
— Не простужусь, — ответила она, как тогда, на крыльце.
Они переночевали у реки — без костра, потому что дрова были мокрыми. Прижались друг к другу, накрылись одним плащом, слушали, как вода шумит, как ветер качает ветки, как где-то далеко кричит ночная птица.
Тихоня заснула первой — усталость взяла своё. Ярополк не спал — смотрел на звёзды, которые пробивались сквозь тучи, слушал её дыхание, считал удары своего сердца.
Думал о камне. О монастыре. О нежити. О том, что они сделали — и что могли не сделать. О том, что завтра будет новый день. И новая дорога.
Он поцеловал её в макушку — тихо, чтобы не разбудить.
— Спи, — прошептал он. — Я рядом.
---
Дорога назад была длинной. Они не торопились — лошади устали, да и сами они были не в лучшей форме. Ехали шагом, иногда рысью, останавливались на ночлег пораньше, чтобы не рисковать в темноте.
Говорили мало. Обо всём важном уже было сказано — там, в подземелье, когда мечи пели в темноте, и здесь, у реки, когда они смотрели на звёзды и не могли уснуть.
На третий день обратного пути на них напали.
Люди. Живые. Четверо — из тех, кто промышляет грабежом на больших дорогах. Они выскочили из леса неожиданно — грязные, бородатые, с топорами и одним ржавым мечом.
— Золотишко есть? — спросил передний, скаля жёлтые зубы. — Делитесь по-хорошему.
Ярополк не ответил. Положил руку на эфес. Тихоня — тоже.
— Двое против четверых, — усмехнулся грабитель. — Не смешите.
Он сделал шаг вперёд — и в этот момент Тихоня ударила. Не мечом — ногой. В колено. Он охнул, упал на одно колено, и она добила его рукоятью по голове — без крови, но с глухим стуком.
Двое других бросились на неё — с топорами, неуклюже, но яростно. Ярополк перехватил одного — рубанул по руке, выбивая оружие, второй удар — в плечо, неглубоко, но больно. Грабитель взвыл, отшатнулся.
Третий — тот, что был с мечом — зашёл сбоку, пытаясь достать Тихоню. Она ушла от удара, но не совсем — лезвие чиркнуло по бедру, разрезая штанину и кожу. Кровь брызнула — тёмная, густая.
— Тихоня! — крикнул Ярополк.
— Царапина! — ответила она, но по голосу чувствовалось — больно.
Он развернулся, рубанул мечом по руке грабителя — тот выронил оружие, заорал, попятился. Четвёртый, который стоял в стороне, понял, что дело плохо — и побежал. За ним — остальные, подвывая и оглядываясь.
Ярополк не стал их догонять — бросился к Тихоне. Она сидела на земле, прижимая руку к бедру. Кровь текла сквозь пальцы — не сильно, но заметно.
— Дай посмотреть, — сказал он, опускаясь на колени.
— Рана неглубокая, — ответила она, но руку убрала. Лезвие прошло по внешней стороне бедра, распоров кожу на длину ладони. Мышцы не задело — повезло. Но крови было много.
— Твои травы, — сказал он. — Где?
— В седельной сумке. Там мешочек… зелёный. И чистая тряпица.
Он принёс всё. Промыл рану водой из фляги — она зашипела, но терпела. Потом приложил травы — те, которые она собирала и сушила ещё с зимы, тысячелистник, подорожник, что-то ещё, что он не знал, но чему доверял. Перевязал — туго, но не слишком, чтобы не пережать.
— Готово, — сказал он. — Дня три побережёшь — и заживёт.
— Я не могу три дня беречь, — ответила она. — Нам ехать.
— Тогда будешь беречь в седле. Но без лишних движений.
Она посмотрела на него — долго, тем взглядом, который он знал так хорошо. Спокойным, благодарным, без лишних слов.
— Не за что, — ответил он.
Помог ей встать, поддержал, пока она садилась в седло. Она поморщилась — но удержалась, не вскрикнула.
— Поехали, — сказала она.
— Поехали, — ответил он.
Ярополк ехал впереди — выбирал путь, обходил размытые овраги, держал направление по карте, которую Густав начертил корявой рукой. Тихоня — за ним, на полкорпуса, как тень. Она не смотрела на дорогу — смотрела по сторонам. В лес, который становился всё гуще, всё темнее, будто с каждым часом сжимался вокруг них, смыкаясь над головами. В небо, которое затягивало низкими облаками — не дождевыми, тяжёлыми, как предчувствие. В спину Ярополка — широкую, надёжную, ту, которую она прикрывала уже столько раз, что сбилась со счёта.
Лес менялся. Сосны становились выше, мшистее, их корни — толще, узловатее, будто вековые пальцы, вцепившиеся в...ЕщёПять дней весеннего бездорожья, когда снег уже сошёл, но земля ещё не просохла — грязь чавкала под копытами, вставала стеной из-под копыт лошадей, выносливых, злых, привыкших к любым дорогам. Пять дней, когда они почти не говорили — потому что говорить было не о чем. Всё важное уже сказано зимой, у печи, в темноте, когда слова не нужны. А остальное — не важно.
Ярополк ехал впереди — выбирал путь, обходил размытые овраги, держал направление по карте, которую Густав начертил корявой рукой. Тихоня — за ним, на полкорпуса, как тень. Она не смотрела на дорогу — смотрела по сторонам. В лес, который становился всё гуще, всё темнее, будто с каждым часом сжимался вокруг них, смыкаясь над головами. В небо, которое затягивало низкими облаками — не дождевыми, тяжёлыми, как предчувствие. В спину Ярополка — широкую, надёжную, ту, которую она прикрывала уже столько раз, что сбилась со счёта.
Лес менялся. Сосны становились выше, мшистее, их корни — толще, узловатее, будто вековые пальцы, вцепившиеся в землю и не желающие отпускать. Воздух — гуще, с привкусом гнили и чего-то сладковатого, чужого. Магия? Или просто болота близко? Ярополк не знал. Но рука его чаще лежала на эфесе, чем на поводьях.
— Чувствуешь? — спросила Тихоня на третий день, когда они остановились на ночлег у подножия невысокого холма. Голос её был тихим, но в нём звучала та особая нотка, которую он научился распознавать — не страх, но близко к тому.
— Что? — спросил он, не оборачиваясь. Разводил костёр — маленький, экономный, чтобы не привлекать лишнего внимания.
— Тишину. В лесу должно быть шумно. А тут — тихо. Птицы молчат. Звери не шуршат. Даже ветер — и тот затих.
Он прислушался. Она была права. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче, чем любой звук. Такая тишина бывает перед бурей. Или перед тем, как кто-то очень опасный выходит на охоту.
— Держи меч под рукой, — сказал он. — Сегодня я сплю чутко.
— Ты всегда спишь чутко, — ответила она.
— Сегодня — ещё чутче.
Костёр они развели маленький — не для тепла, для света. В этой тишине свет был важнее. Тихоня сидела у огня, обхватив колени руками, и смотрела на пламя. Ярополк — напротив, чистил меч. Не потому, что нужно было — потому что руки просили дела. Монотонное движение тряпицы вдоль клинка успокаивало, настраивало на нужный лад.
— Ярополк, — сказала она.
— Мм?
— Ты веришь в проклятия?
Он поднял глаза. Её лицо в свете костра казалось вырезанным из старой меди — твёрдое, спокойное, но глаза… в глазах была тень. Не страх — осторожность. Такая же, как у зверя, который чувствует хищника, но ещё не видит его. Тень, которая появилась впервые за всю зиму.
— Не знаю, — ответил он честно. — В магию — верю. В проклятия — не уверен. Чаще всего это просто страх. А страх — плохой советчик.
— А если не просто страх?
— Тогда будем разбираться на месте. Мечом, если понадобится.
Она кивнула. Улыбнулась — той улыбкой, которую он видел только дома. Короткой, тёплой, как проблеск солнца между туч, когда небо уже почти чёрное, но вдруг — просвет, надежда.
— Мечом так мечом, — сказала она.
Горы
На четвёртый день они въехали в горы.
Качканар открылся не сразу — сначала просто стена леса, непроницаемая, тёмная, потом просвет, потом серые скалы, уходящие в небо, покрытые пятнами прошлогоднего снега, как шрамы на старой коже. Вершина терялась в облаках — низких, тяжёлых, будто гора сама держала их на себе, не отпуская, прятала свою настоящую высоту от чужих глаз.
Воздух стал разрежённым, холодным — даже весна здесь была другой, не такой, как внизу, где уже распускались почки и зеленела трава. Здесь весна была злой, кусачей, с ветром, который пробирал до костей, заставлял кутаться в плащи и жалеть, что не взяли второй меховой поддоспешник.
— Где монастырь? — спросила Тихоня, оглядываясь. Голос её звучал глухо — горы съедали звуки.
— По карте — на восточном склоне, — ответил Ярополк, сверяясь с клочком бумаги, который держал на ветру, чтобы не улетел. — За тем гребнем.
Монастырь они нашли к вечеру.
Он не был похож на святое место. Ничего святого в нём не осталось — только камни, холод и память. Стены — из тёмного камня, покрытого лишайником, кое-где обрушившиеся, кое-где — устоявшие, но с трещинами, в которые можно было просунуть руку. Ворота — железные, ржавые, приоткрытые, как пасть старого зверя, который уже не может охотиться, но всё ещё опасен. За воротами — двор, заросший бурьяном, и здание церкви — с обвалившейся крышей, пустыми глазницами окон, крестом, который висел криво, на одной петле, готовый сорваться от первого сильного порыва ветра.
Тишина здесь была ещё плотнее, чем в лесу. Даже ветер не задувал за стены — будто воздух боялся войти. Будто само место выталкивало живое, оставляя только мёртвое.
— Н...ЕщёОни поехали дальше — медленно, потому что дорога становилась круче, камни скользили из-под копыт, и даже выносливые лошади начинали нервничать, прядать ушами, косить глазами на лес, который темнел по бокам, будто живой, будто следил за ними.
Монастырь они нашли к вечеру.
Он не был похож на святое место. Ничего святого в нём не осталось — только камни, холод и память. Стены — из тёмного камня, покрытого лишайником, кое-где обрушившиеся, кое-где — устоявшие, но с трещинами, в которые можно было просунуть руку. Ворота — железные, ржавые, приоткрытые, как пасть старого зверя, который уже не может охотиться, но всё ещё опасен. За воротами — двор, заросший бурьяном, и здание церкви — с обвалившейся крышей, пустыми глазницами окон, крестом, который висел криво, на одной петле, готовый сорваться от первого сильного порыва ветра.
Тишина здесь была ещё плотнее, чем в лесу. Даже ветер не задувал за стены — будто воздух боялся войти. Будто само место выталкивало живое, оставляя только мёртвое.
— Не нравится мне это место, — сказала Тихоня тихо. Пальцы её сжали поводья так, что костяшки побелели.
— Мне тоже, — ответил Ярополк. — Но мы не за этим приехали, чтобы нравилось.
Они спешились. Привязали лошадей у ворот — на виду, чтобы могли уйти, если что. Но лошади не рвались — стояли тихо, опустив головы, будто тоже боялись. Проверили оружие. Ярополк достал факел — зажёг от огнива, сунул в кольцо на поясе. Тихоня поправила кольчугу, проверила нож в сапоге — привычный жест, который она делала перед каждым боем.
— Идём? — спросила она.
— Идём.
Они вошли
Подземелье
Внутри было темно — так темно, что факел выхватывал только маленький круг света, за которым пряталось что-то невидимое, но ощутимое. Давящее. Холодное. Пол был каменным, скользким от мха и чего-то ещё — Ярополк не хотел думать, чего. Стены — холодные, влажные, с какими-то письменами, которые он не мог разобрать. Может, церковнославянские. Может, что-то другое, древнее, вырезанное задолго до того, как здесь построили монастырь.
Тихоня шла за ним — близко, почти вплотную, так, чтобы не потеряться в темноте. Её меч был обнажён — узкая полоска стали в свете факела, холодная, острая, готовая к бою. Она дышала ровно, но Ярополк чувствовал — она напряжена. Как тетива перед выстрелом.
— Здесь кто-то есть, — прошептала она.
— Знаю, — ответил он. Тоже чувствовал. Взгляды. Множество взглядов из темноты. Не живых — других.
Они прошли через церковь — пустую, с разбитым иконостасом, с остатками фресок на стенах, где ещё угадывались лики святых, стёртые временем и копотью. Запах ладана смешался с запахом плесени и смерти — сладковато-тошнотворный, въедливый. За алтарём нашли дверь — низкую, каменную, с железной ручкой. Ручка была холодной, но не ржавой — будто кто-то пользовался ею недавно.
Ярополк толкнул дверь. Она открылась — с протяжным скрипом, который разнёсся по пустому зданию эхом, многократно отражаясь от стен, как крик умирающего. За ней — лестница. Каменная, узкая, уходящая вниз, в темноту, которую не мог разогнать даже факел. Ступени стёрты — тысячи ног прошли по ним за годы. Или сотни лет назад.
— Подземелье, — сказала Тихоня.
— Похоже на то, — ответил он.
Они начали спускаться.
Бой
Ступени были скользкими, стёртыми — будто по ним ходили много лет. Или много лет назад. Ярополк считал шаги — чтобы не потерять счёт времени. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Пятьдесят три.
На пятьдесят третьей ступени лестница кончилась. Они оказались в подвале — большом, с низким потолком, подпираемым каменными столбами. Здесь пахло иначе — железом, старой кровью, и чем-то ещё… чем-то живым. Дышащим. Ждущим.
— Смотри, — сказала Тихоня, указывая на стену.
Там, в свете факела, блеснуло золото. Не россыпью — изделиями. Чаши, подсвечники, оклады икон — груда, сложенная у стены, присыпанная пылью, но нетронутая. Рядом — ларцы, шкатулки, сундуки с потускневшей от времени бронзой. И в углу — нечто другое. Камень. Большой, размером с голову младенца, тёмно-зелёный, пульсирующий
Три дня мы наслаждались покоем — чинили калитку, перебирали сбрую, сидели у печи, пили чай с мёдом и смотрели, как за окном цветёт яблоня. Три дня я просыпался с её головой на своей груди, чувствовал тепло её тела, слышал ровное дыхание. Три дня мы были просто мужем и женой, а не воинами, не наёмниками, не охотниками на драконов.
На четвёртый день покой кончился.
Я колол дрова во дворе, когда услышал шаги — не осторожные, не крадущиеся, а торопливые, сбивчивые, почти бегущие. Я поднял голову. К калитке шёл мужчина — в простой крестьянской рубахе, босиком, с растрёпанными волосами и глазами, которые видели что-то такое, от чего человек перестаёт быть собой.
— Помогите, — сказал он, ещё не дойдя. — Помогите, ради бога.
Тихоня вышла из дома — услышала голос, насторожилась. Встала рядом со мной, положила руку на эфес меча — не угрожая, привычно.
— Говори, — сказал я.
Мужчина остановил...ЕщёТот, кто сказал, что жизнь после свадьбы становится тихой и предсказуемой, никогда не был женат на Тихоне.
Три дня мы наслаждались покоем — чинили калитку, перебирали сбрую, сидели у печи, пили чай с мёдом и смотрели, как за окном цветёт яблоня. Три дня я просыпался с её головой на своей груди, чувствовал тепло её тела, слышал ровное дыхание. Три дня мы были просто мужем и женой, а не воинами, не наёмниками, не охотниками на драконов.
На четвёртый день покой кончился.
Я колол дрова во дворе, когда услышал шаги — не осторожные, не крадущиеся, а торопливые, сбивчивые, почти бегущие. Я поднял голову. К калитке шёл мужчина — в простой крестьянской рубахе, босиком, с растрёпанными волосами и глазами, которые видели что-то такое, от чего человек перестаёт быть собой.
— Помогите, — сказал он, ещё не дойдя. — Помогите, ради бога.
Тихоня вышла из дома — услышала голос, насторожилась. Встала рядом со мной, положила руку на эфес меча — не угрожая, привычно.
— Говори, — сказал я.
Мужчина остановился, перевёл дыхание. Ему было лет сорок, не больше, но выглядел он на все шестьдесят — серый, измождённый, с трясущимися руками.
— Сын, — выдавил он. — Мой сын. Два дня назад пропал. Играл у леса — и нет его. Мы искали, всем селом искали — не нашли. А сегодня старик один сказал: видел, как гоблины утащили ребёнка в пещеры. К востоку отсюда, к Медной горе.
— Гоблины? — переспросила Тихоня. В её голосе не было страха — только уточнение.
— Гоблины, — кивнул мужчина. — Я знаю, что вы — воины. Мне сказали в деревне, что вы здесь живёте, что вы драконов убивали, что вы… — он замолчал, глотнул воздух. — Я заплачу. Двадцать пять золотых. Все, что есть. Только верните сына.
Он достал из-за пазухи мешочек — кожаный, старый, затянутый ремешком. Протянул мне.
— Это задаток. Десять. Остальные — когда вернёте. Живым.
Я посмотрел на Тихоню. Она посмотрела на меня. Мы не говорили — мы знали мысли друг друга без слов.
— Возьмите задаток, — сказал я. — Подождите здесь. Мы соберёмся — и выйдем.
Мужчина кивнул, сел на лавку у крыльца, уронил голову в руки. Тихоня взяла мешочек — не пересчитывая, доверяя.
— Гоблины, — сказала она, когда мы вошли в дом. — Не люблю гоблинов. Они воняют.
— Я тоже не люблю, — ответил я. — Но мальчика жалко.
Она посмотрела на меня — долго, тем взглядом, который я знал так хорошо. В нём была и гордость, и тепло, и что-то ещё — то, что она не умела называть, но что грело лучше печи.
— Соболезнования потом, — сказала она. — Сначала — дело.
Мы собрались быстро. Кольчуги, мечи, ножи, верёвки, факелы. Я взял аптечку — ту, которую Тихоня собрала ещё зимой, с травами и бинтами. Она взяла свой старый потёртый мешочек — туда, где лежали сушёные травы и кремень.
Через полчаса мы уже шли к лесу — на восток, к Медной горе.
Мужчина — его звали Кузьма — показал нам дорогу до опушки, а дальше пошёл с нами. Не воин, не охотник — просто отец, который не мог сидеть на месте, пока его сын в беде.
— Ты останься здесь, — сказал я ему. — Дальше мы сами.
— Я пойду, — сказал он.
— Ты пойдёшь — и мы будем спасать двоих, — ответила Тихоня жёстко. — Сиди здесь. Мы вернёмся.
Кузьма хотел спорить, но посмотрел на её лицо — спокойное, непроницаемое, без тени сомнения — и кивнул. Сел на пенёк, обхватил голову руками.
Мы пошли дальше.
---
Пещеры нашлись быстро — запах гоблинов был сильным даже на расстоянии. Тухлое мясо, сырая шерсть, что-то кислое, от чего першило в горле. Тихоня поморщилась, но не сказала ни слова.
— Два входа, — сказал я, оглядывая скалы. — Основной и запасной. Я пойду в основной. Ты — прикрываешь выход. Если побегут — не пропусти.
— А если ты не выйдешь? — спросила она.
— Выйду, — ответил я. — С мальчиком.
Она хотела возразить — я видел. Но не стала. Только поправила меч на поясе, кивнула.
— Три часа, — сказала она. — Потом я иду за тобой.
— Договорились.
Я зажёг факел, шагнул в темноту.
---
Пещера была узкой, низкой, с капающей с потолка водой. Запах усиливался с каждым шагом — гоблины были близко. Я шёл медленно, бесшумно — как учили в Ночной страже, как учил её, когда мы тренировались у дома.
Я насчитал шестерых. Все с ножами, двое — с копьями.
Шестеро против одного — плохие шансы. Но я был не один. Я знал: Тихоня ждёт снаружи. И это давало мне силы.
Я выждал момент — когда один из гоблинов отвернулся, а двое других заспорили о чём-то на своём гортанном языке. Шагнул вперёд.
Первый упал от удара в спину — я даже не смотрел, куда попал, только чувствовал, как клинок входит в плоть. Второй заверещал, схватился за нож — я рубанул по руке, отсекая кисть. Он заорал, повалился на пол, заливая всё кровью.
Третий и четвёртый бросились на меня вместе — с копьями, неуклюже, но яростно. Я ушёл в сторону, пропустил удар мимо, рубанул по древку — копьё сломалось. Второй копейщик ткнул меня в бок — кольчуга выдержала, но удар был сильным, я охнул, потерял равновесие.
Гобл...ЕщёПервых двоих я увидел, когда они начали есть. Сидели у костра, чавкали, что-то жарили на палках — не человечину, слава богам, а крысу. Рядом, в клетке из прутьев, сидел мальчик — лет пяти, грязный, испуганный, но живой.
Я насчитал шестерых. Все с ножами, двое — с копьями.
Шестеро против одного — плохие шансы. Но я был не один. Я знал: Тихоня ждёт снаружи. И это давало мне силы.
Я выждал момент — когда один из гоблинов отвернулся, а двое других заспорили о чём-то на своём гортанном языке. Шагнул вперёд.
Первый упал от удара в спину — я даже не смотрел, куда попал, только чувствовал, как клинок входит в плоть. Второй заверещал, схватился за нож — я рубанул по руке, отсекая кисть. Он заорал, повалился на пол, заливая всё кровью.
Третий и четвёртый бросились на меня вместе — с копьями, неуклюже, но яростно. Я ушёл в сторону, пропустил удар мимо, рубанул по древку — копьё сломалось. Второй копейщик ткнул меня в бок — кольчуга выдержала, но удар был сильным, я охнул, потерял равновесие.
Гоблин бросился на меня — я встретил его мечом. Клинок вошёл в живот, он обмяк, повис на лезвии, заливая мне руку чёрной кровью.
Пятый и шестой побежали — к выходу. Я не стал их догонять. Там была Тихоня.
Я перешагнул через тела, подошёл к клетке. Мальчик смотрел на меня — глаза огромные, испуганные, но он не плакал. Молодец.
— Не бойся, — сказал я. — Я за тобой. Как тебя зовут?
— Миша, — прошептал он.
— Ну что, Миша, — я выбил дверцу клетки ногой, протянул ему руку. — Пойдём домой.
Он взял меня за руку — маленькой, тёплой ладошкой. Я подхватил его на руки — лёгкого, как пёрышко. Он обнял меня за шею, уткнулся лицом в плечо.
— А мама? — спросил он.
— Мама дома, — ответил я. — Скоро увидишь.
Я пошёл к выходу, прижимая мальчика к себе. Он не дрожал — только сжимал мою рубаху маленькими пальцами, боясь отпустить.
У выхода я услышал звуки боя — лязг стали, визг, глухие удары. Тихоня работала. Я выглянул из пещеры — двое гоблинов лежали на земле, третий убегал в лес, прижимая руку к груди.
Тихоня стояла у входа — меч в руке, лицо спокойное, только дыхание чуть чаще обычного.
— Цела? — спросил я.
— Цела, — ответила она. Глянула на мальчика, на меня. — Живой?
— Живой.
Она улыбнулась — той улыбкой, которую я видел только дома. Убрала меч в ножны, подошла, погладила Мишу по голове.
— Молодец, — сказала она ему. — Не плакал.
— А вы кто? — спросил Миша, выглядывая из-за моего плеча.
— Мы — те, кто пришёл тебя спасти, — ответила Тихоня. — Пойдём, твой папа ждёт.
---
Кузьма увидел нас из леса — сорвался с места, побежал навстречу. Миша сполз с моих рук, бросился к отцу.
— Папа! Папа! — закричал он, повис на шее.
Кузьма плакал — не стесняясь, не вытирая слёз. Обнимал сына, целовал в макушку, бормотал что-то бессвязное, благодарное.
— Живой, — повторял он. — Живой. Спасибо вам. Спасибо.
Он отпустил Мишу, подошёл к нам. Достал мешочек — тот самый, с задатком, добавил туда ещё монет, завязал.
— Пятнадцать оставалось, — сказал он. — Вот все двадцать пять. Спасибо.
Я взял мешочек. Не пересчитывал — доверял.
— Домой идите, — сказал я. — Не отпускайте одного в лес.
— Не отпущу, — ответил Кузьма. — Никогда.
Он подхватил Мишу на руки, пошёл к деревне. Мальчик махал нам рукой — маленькой, грязной, но счастливой.
— Пока! — крикнул он. — Спасибо!
Тихоня махнула в ответ. Я — тоже.
---
Мы шли домой молча. Усталые, пропахшие гоблинской кровью и дымом факелов, но довольные. Я нёс мешочек с золотом — не тяжёлый, но и не лёгкий. Тихоня шла рядом — локоть к локтю, плечо к плечу.
— Двадцать пять золотых, — сказала она.
— Двадцать пять, — повторил я.
— Мальчик жив.
— Жив.
Она помолчала. Потом спросила:
— Ты хотел бы сына?
Я остановился. Посмотрел на неё — на её лицо, усталое, но счастливое, на глаза, которые смотрели на меня с теплом и доверием.
— Хотел бы, — ответил я. — Но не сейчас. Ещё рано.
— А когда?
— Когда ты сама захочешь. Когда будем готовы.
Она кивнула. Взяла меня за руку — просто так, не стесняясь, не прячась.
— Тогда подождём, — сказала она.
Мы пошли дальше. Дома нас ждали печь, ужин, тишина. И друг друг.
Я думал об этом. И понимал: золото — это хорошо. Но не главное. Главное — смотреть в глаза спасённого ребёнка и знать, что ты сделал всё правильно.
Мы пришли домой, когда солнце уже садилось. Тихоня разожгла печь, поставила греться воду. Я нарубил дров — на завтра.
Потом мы мылись — вместе, как всегда. Она тёрла мне спину, я — ей. Молчали. Устали.
— Ярополк, — сказала она, когда мы уже лежали в постели.
— Мм?
— Я люблю тебя.
— Я тебя — больше, — ответил я.
Она улыбнулась — той улыбкой, которую я видел только дома. Прижалась ко мне, положила голову на грудь.
— Спи, — сказал я.
— А ты?
— А я — рядом.
Она уснула быстро. Я смотрел на неё — на её лицо, спокойное, беззащитное, на губы, чуть приоткрытые, на ресницы, тёмные, длинные.
И думал: как же мне повезло.
Не с золотом. Не с домом. Не с драконами.
А с ней.
За окном темнело. В печи догорали угли.
А мы были вместе. Теперь — навсегда.
Я закрыл глаз...ЕщёА где-то там, в деревне, отец обнимал сына, которого мы вернули из тьмы. И плакал от счастья.
Я думал об этом. И понимал: золото — это хорошо. Но не главное. Главное — смотреть в глаза спасённого ребёнка и знать, что ты сделал всё правильно.
Мы пришли домой, когда солнце уже садилось. Тихоня разожгла печь, поставила греться воду. Я нарубил дров — на завтра.
Потом мы мылись — вместе, как всегда. Она тёрла мне спину, я — ей. Молчали. Устали.
— Ярополк, — сказала она, когда мы уже лежали в постели.
— Мм?
— Я люблю тебя.
— Я тебя — больше, — ответил я.
Она улыбнулась — той улыбкой, которую я видел только дома. Прижалась ко мне, положила голову на грудь.
— Спи, — сказал я.
— А ты?
— А я — рядом.
Она уснула быстро. Я смотрел на неё — на её лицо, спокойное, беззащитное, на губы, чуть приоткрытые, на ресницы, тёмные, длинные.
И думал: как же мне повезло.
Не с золотом. Не с домом. Не с драконами.
А с ней.
За окном темнело. В печи догорали угли.
А мы были вместе. Теперь — навсегда.
Я закрыл глаза. Уснул под звук её дыхания — ровного, спокойного, обещающего.
Завтра будет новый день. Новое задание. Новое приключение.
Но главное — она будет рядом.
И этого хватало.
Тот особенный запах, который Тихоня научилась различать ещё в детстве на севере — когда входила в брошенные дома, где прятались люди, боящиеся смерти. Запах пота, мочи и отчаяния. Она замерла у входа, прислушиваясь.
Голоса. Нечеловеческие — гортанные, лающие, с пришепётыванием. Гоблины.
Она насчитала шестерых по звукам — шагам, ворчанию, звону котелков. Ярополк был уже внутри — она слышала его дыхание, спокойное, размеренное. Он знал, что она ждёт снаружи. Он знал, что она не уйдёт.
— Шестеро, — прошептала она себе под нос. — Плохие шансы.
Но она знала: Ярополк справится. А если нет — она войдёт
Внутри
Первых двоих она не видела — только слышала. Хруст костей, вскрик, оборвавшийся на полуслове, и звук падающего тела. Потом — второй удар, визг, звон ножа об пол.
— Один, — сказала она себе. — Два.
Третий и четвёртый бросились на него вместе — она услышала топот, лязг копий, глухой удар древком по кольчуге. Ярополк охнул — не от боли, от неожиданно...ЕщёПещера пахла гнилью, сыростью и страхом.
Тот особенный запах, который Тихоня научилась различать ещё в детстве на севере — когда входила в брошенные дома, где прятались люди, боящиеся смерти. Запах пота, мочи и отчаяния. Она замерла у входа, прислушиваясь.
Голоса. Нечеловеческие — гортанные, лающие, с пришепётыванием. Гоблины.
Она насчитала шестерых по звукам — шагам, ворчанию, звону котелков. Ярополк был уже внутри — она слышала его дыхание, спокойное, размеренное. Он знал, что она ждёт снаружи. Он знал, что она не уйдёт.
— Шестеро, — прошептала она себе под нос. — Плохие шансы.
Но она знала: Ярополк справится. А если нет — она войдёт
Внутри
Первых двоих она не видела — только слышала. Хруст костей, вскрик, оборвавшийся на полуслове, и звук падающего тела. Потом — второй удар, визг, звон ножа об пол.
— Один, — сказала она себе. — Два.
Третий и четвёртый бросились на него вместе — она услышала топот, лязг копий, глухой удар древком по кольчуге. Ярополк охнул — не от боли, от неожиданности. Она стиснула рукоять меча, сделала шаг вперёд, но не вошла. Ещё рано.
— Держись, — прошептала она.
Он выстоял. Она слышала, как хрустнуло сломанное копьё, как гоблин взвизгнул, когда клинок вошёл в живот. Потом — тишина. Двое побежали к выходу — она услышала их шаги, частое дыхание, паническое повизгивание.
— Мои, — сказала она.
Она отошла от входа на несколько шагов, встала за валуном. Ждала.
Выход
Они выскочили из пещеры — двое, с ножами, перепачканные кровью, с вытаращенными глазами. Увидели её — и замерли на секунду. Этой секунды хватило.
Она рубанула первого — не глядя, наотмашь. Клинок вошёл в плечо, перерубил ключицу, застрял в груди. Он заверещал, повалился на землю, дёргаясь в предсмертных судорогах.
Второй бросился на неё с ножом — низко, целя в живот. Тихоня ушла в сторону, пропустила удар мимо, рубанула по руке — кисть отлетела, нож упал в траву. Он заорал, прижал культю к груди, попятился. Тихоня шагнула вперёд — не добивать, просто — показать, что она здесь, что он не пройдёт.
Он побежал. В лес, не оглядываясь, прижимая руку к себе.
Тихоня не стала догонять. Вытерла меч о траву, убрала в ножны. Повернулась к пещере.
Ярополк вышел сам — с мальчиком на руках.
Мальчик был маленьким — лет пяти, не больше. Грязный, худой, с огромными испуганными глазами, но живой. Он обнимал Ярополка за шею, прижимался к нему, как к единственной защите.
— Живой? — спросила она.
— Живой, — ответил Ярополк.
Тихоня подошла, погладила мальчика по голове — осторожно, боясь напугать. Он поднял на неё глаза — и вдруг улыбнулся. Робко, неуверенно, но улыбнулся.
— А вы кто? — спросил он.
— Мы — те, кто пришёл тебя спасти, — ответила она.
Встреча
Кузьма увидел их из леса — сорвался с места, побежал навстречу, ломая кусты, не чувствуя боли. Миша сполз с рук Ярополка, бросился к отцу, повис на шее, закричал:
— Папа! Папа!
Кузьма плакал — не стесняясь, не вытирая слёз. Обнимал сына, целовал в макушку, в щёки, в нос, бормотал что-то бессвязное, благодарное, счастливое.
— Живой, — повторял он. — Живой. Спасибо вам. Спасибо.
Он отпустил Мишу, подошёл к ним. Достал мешочек — тот самый, с задатком, добавил туда ещё монет, завязал.
— Пятнадцать оставалось, — сказал он. — Вот все двадцать пять. Спасибо.
Ярополк взял мешочек. Не пересчитывал — доверял. Тихоня видела, как дрожат руки Кузьмы, как блестят его глаза, как он не может поверить, что всё кончилось.
— Домой идите, — сказала она. — Не отпускайте одного в лес.
— Не отпущу, — ответил Кузьма. — Никогда.
Он подхватил Мишу на руки, пошёл к деревне. Мальчик обернулся, помахал им — маленькой, грязной, но уже чистой рукой.
— Пока! — крикнул он. — Спасибо!
Тихоня махнула в ответ. Ярополк — тоже.
Дорога домой
Они шли молча. Усталые, пропахшие гоблинской кровью и дымом факелов, но довольные. Тихоня несла мешочек с золотом — не тяжёлый, но и не лёгкий. Ярополк шёл рядом — локоть к локтю, плечо к плечу.
— Двадцать пять золотых, — сказала она.
— Двадцать пять, — повторил он.
— Жив.
Она помолчала. Смотрела на дорогу, на уходящее солнце, которое красило небо в оранжевое и розовое. Потом спросила — не глядя на него:
— вы хотели бы сына?
Ярополк остановился. Она — тоже. Он повернулся к ней, посмотрел в глаза — долго, внимательно, с теплом.
— Хотел бы, — ответил он. — Но не сейчас. Ещё рано.
— А когда?
— Когда ты сама захочешь. Когда будем готовы.
Она кивнула. Взяла его за руку — просто так, не стесняясь, не прячась. Пальцы переплелись, как корни старых деревьев.
— Тогда подождём, — сказала она.
Они пошли дальше. Дома их ждали печь, ужин, тишина. И друг друг.
Дом
Дом встретил их запахом сухих дров и покоя.
Тихоня разожгла печь — быстро, привычно, как делала это сотни раз. Ярополк нарубил дров — на завтра, на послезавтра, на неделю. Потом они мылись — вместе, как всегда. Она тёрла ему спину, он — ей. Молчали. Устали.
После бани — ужин. Простой, горячий, из того, что было в погребе. Картошка, солёные огурцы, хлеб с маслом. И чай — с мятой, с мёдом,...Ещё— Мальчик жив.
— Жив.
Она помолчала. Смотрела на дорогу, на уходящее солнце, которое красило небо в оранжевое и розовое. Потом спросила — не глядя на него:
— вы хотели бы сына?
Ярополк остановился. Она — тоже. Он повернулся к ней, посмотрел в глаза — долго, внимательно, с теплом.
— Хотел бы, — ответил он. — Но не сейчас. Ещё рано.
— А когда?
— Когда ты сама захочешь. Когда будем готовы.
Она кивнула. Взяла его за руку — просто так, не стесняясь, не прячась. Пальцы переплелись, как корни старых деревьев.
— Тогда подождём, — сказала она.
Они пошли дальше. Дома их ждали печь, ужин, тишина. И друг друг.
Дом
Дом встретил их запахом сухих дров и покоя.
Тихоня разожгла печь — быстро, привычно, как делала это сотни раз. Ярополк нарубил дров — на завтра, на послезавтра, на неделю. Потом они мылись — вместе, как всегда. Она тёрла ему спину, он — ей. Молчали. Устали.
После бани — ужин. Простой, горячий, из того, что было в погребе. Картошка, солёные огурцы, хлеб с маслом. И чай — с мятой, с мёдом, который она любила, хотя никогда не признавалась.
Она пила маленькими глотками, грея руки о кружку. Смотрела на огонь — на то, как языки пламени лижут чугун, как угли краснеют и гаснут. Ярополк сидел рядом — плечом к плечу, коленом к колену.
— Ярополк, — сказала она.
— Мм?
— вы не боишься?
— Чего?
— Что когда-нибудь мы не успеем. Не вытащим. Не спасём.
Он молчал долго. Так долго, что она уже пожалела, что спросила. Потом взял её руку в свою — грубую, шершавую, в старых шрамах.
— Боюсь, — сказал он. — Но я боюсь не того, что не успеем. Я боюсь того, что перестанем пробовать.
Она подняла на него глаза. В его взгляде не было страха — только правда.
— Ты права. Это опасно. Каждый раз — как в первый. Но если мы не будем этого делать — кто будет? Кто спасёт того мальчика? Кто вытащит Кузьму из его кошмара?
Она не ответила. Потому что знала ответ. Никто.
— Мы с тобой, — сказал он. — Мы.
Она кивнула. Придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Он обнял её — за талию, прижал к себе.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — ответил он.
Ночь
Они легли спать, когда свеча догорела до половины.
Тихоня лежала на его плече — рука на его сердце, кольцо на пальце. Смотрела на потолок, на отсветы луны, которые пробивались сквозь щели в ставнях.
— Ярополк, — прошептала она.
— Мм?
— А если у нас будет сын... как назовём?
Он усмехнулся — тихо, грудью.
— Не знаю. Я думал об этом. Может быть, в честь твоего отца? Как его звали?
Она молчала долго. Так долго, что он уже подумал — не ответит.
— Я не помню, — сказала она. — Я была слишком маленькая, когда он ушёл. И мама не говорила. Стыдилась. Или боялась.
Он погладил её по волосам — медленно, успокаивающе.
— Тогда назовём в честь моего. Григорий. Гриша.
— Гриша, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.
— Твёрдое, — сказал он. — Как наш дом.
Она улыбнулась — той улыбкой, которую он видел только дома. Прижалась ближе, уткнулась носом в его шею.
— Спи, — сказал он.
— А вы?
— А я — рядом.
Она уснула быстро — как всегда, когда чувствовала себя в безопасности. Он смотрел на неё — на её лицо, спокойное, счастливое, на губы, чуть приоткрытые, на ресницы, тёмные, длинные.
И думал: как же ему повезло.
Не с золотом. Не с домом. Не с драконами.
А с ней.
За окном темнело. В печи догорали угли.
А они были вместе. Теперь — навсегда.
Он закрыл глаза. Уснул под звук её дыхания — ровного, спокойного, обещающего.
Завтра будет новый день. Новое задание. Новое приключение.
Но главное — она будет рядом.
И этого хватало.