Елец.

Крыша на Морозовке. Картон, масло.
***
18 марта 1965 года впервые в истории совершен выход в открытый космос.
Космонавт выбирается наружу в тесном душном скафандре. Сквозь запотевшее стекло гермошлема озирает вакуумную бездну и видит лохмотья сползающей краски с корпуса космолета. И когда это так успел проржаветь? Хрустит ледяной наст под жестким герметичным ботинком. Пересыпанная сажей красная крошка осыпается с кирпичной трубы. Тощие дециметровые антенны торчат в завалах снега и цепляют густеющий сумрак. Вокруг дряхлый дощатый забор. Вечер, как сизый грач, опускает усталые крылья на кривые переулки.
И прошибает догадка: захолустная окраина уездного городка. Какая-нибудь Морозовка над берегом Ельчика, я застрял на крыше, как мартовский кот. Наваждение.
Через 12 минут 9 секунд космонавт переваливает за конек ската, растворяется в космическом мороке, будто его здесь не было. На снегу остается цепочка следа. Живописно.
Сквозь треск радиоэфира в динамике шелестят отчаянные слепые мысли космонавта. Мы застряли в сенях вечности. Это небытие. Нет, небытие не может иметь признаков бытия, потому не может быть описано. Он бормочет, повторяет, будто заговаривает себя: «Искушение, искус, искусство… живопись. Когда я вернусь, если вернусь, напишу эту крышу, трубу, антенны, и никогда никому не расскажу, что со мной случилось на самом деле».