Истории, которые влияют на нашу жизнь!

И хотя поезд шёл чётко по времени, Лене казалось, что они опаздывают, очень сильно не успевают. Её раздражали остановки на станциях и пугала луна, которая словно бежала за ними по ночному небу, словно хотела догнать и сообщить нечто важное, и попрощаться, навек попрощаться, и ей нужно как следует насмотреться на единственную сидящую у окна пассажирку, раз уж не получается обнять, сказать последние слова... Хозяйской походкой прошла по плацкартному вагону проводница. Лена выхватила её. - Скажите, пожалуйста, мы приедем вовремя? - Изменений в расписании нет, не переживайте. Вы на какой станции выходите? - В Орле. - В шесть тридцать. Я вас разбужу за полчаса. Спите. Лене хотелось как можно скорее прибыть в родной город, увидеть мужа и старшую дочь. Она соскучилась по ним за те три дня, что была у родителей с младшим сыном. Лена склонилась над мальчиком, поправила спавшее одеяло и вжалась лбом в оконное стекло, и начала считать столбы на подходе к очередной станции, чтобы отвлечься. И она поглядывала на себя, отраженную в этом стекле, испуганную, обеспокоенную, растерянную... Поправила короткие волосы. Ей нравилась эта стильная стрижка. - Моя задорная мальчонка, - в шутку говорил ей муж. Лена вспомнила это и не улыбнулась, а, напротив, судорожно выпрямилась - в отражении на окне был её муж. Она потрогала трепещущими пальцами стекло и он рассеялся, как дымка. Там снова была только она. Лена посмотрела на верхнюю полку над сыном - женщина оттуда тоже не спала, листала мобильный. Совсем растревоженная, Лена решила попытаться набрать мужа. Он не спал, работал в ночную смену. Открыв телефон, она поняла, что ничего не выйдет - нет сети. Лена зашла в мессенджер. Дима был в сети в 20:00, ровно в это время у него начиналась смена. Она написала: "Любимый, я скучаю. Поскорей бы тебя увидеть". Знала, что сообщение сейчас не дойдёт, но всё же... Нажала на аватарку с его фотографией. Улыбка тронула её лицо и оно преобразилось, как преображается цветок, когда на него садится лёгкая бабочка. Дима во всю ширь улыбался ей с фотографии, а на плечах у него сидел сын, ухватившись за рыжий отцовский чуб. Лена отложила телефон и решила, что ей всё же нужно попытаться заснуть. Ей приснился длинный больничный коридор. Белые стены, пустые каталки... Из одной двери вышла медсестра и Лена обратилась к ней: - Простите, вы не знаете чем я могу помочь? Но медсестра спешащей походкой прошла мимо, словно и не заметила Лену. И тогда Лена обернулась на неё, хотела догнать... Медсестра свернула на лестницу, а там, в конце коридора, сидел на каталке у окна её Дима и грустно рассматривал свои ладони. - Дима! Что ты здесь делаешь? Дима поднял голову, но смотрел не на Лену, а в сторону. - Я и сам не понимаю. Ищу, ищу выход, а его нет... Так устал! - Там лестница! Пошли, нужно поскорее уходить! Лену охватил безотчётный страх. Она поняла во сне, что их разыскивают, что они в опасности. Лена взяла мужа за широкую ладонь, чуть шершавую от физической работы и такую тёплую, и увлекла за собой. Лестницы, куда свернула медсестра, не было. Лена открыла дверь -там чулан с вёдрами, бытовой химией и половыми тряпками. Она начала открывать все двери, что попадались на её пути. Кабинеты, палаты с пациентами, медицинское оборудование... - Стой! - остановил её Дима перед следующей дверью. - Туда не ходи. Я там был... Лучше не надо. - Нет, нет, мы должны всё проверить! Надо поскорее выбираться! - И она толкнула дверь. На операционном столе лежал человек. Он был укрыт до пояса. Над ним стояли две медсестры и снимали с него медицинские трубки, какие-то приборы. Лену потянуло туда, как магнитом, ноги сами пошли... Дима остался за дверью. Это был он, её Дима. Его рыжая шевелюра горела в белой палате ярким пятном... Он лежал с разрезанной грудной клеткой, зашитой назад грубыми швами. - Красивый мужчина... жаль... - сказала медсестра. - Бывает, - ответила другая. Лена попятилась, вышла за дверь... Оглянулась - а муж медленно уходил. - Дима! - побежала она за ним. Она боялась даже дотронуться до него, боялась, что он распадётся, развеется, исчезнет. - Дима, что происходит?! Он опять не смотрел на неё. Ни разу за весь сон так и не посмотрел ей в глаза. - Кажется, я понял... Но я не понимаю что делать дальше? Я не хочу уходить, хочу с вами остаться. - Дима, мы уходим домой! Я не отдам тебя! - в панике кричала Лена, но слова с превеликим трудом выдавливались у неё из горла. - Здесь нет выхода. Лена посмотрела в конец коридора. - Мы уйдём через окно. Здесь не высоко, всё получится. Бежим! Коридор за ними смыкался. Не было времени открывать окно и необъяснимым образом они, как это часто бывает во сне, вылетели сквозь стекло. Грохот, визг, шум... Лена падала вниз, но никак не долетала, а Дима... Он разлетался в разные стороны, рассыпавшись на стаю рыжих голубок. Поезд резко тряхнуло при отъезде от очередной станции. Лена проснулась и не сразу поняла где находится. В голове у неё был только муж. Она нащупала телефон, посмотрела на время - прошло всего минут двадцать. Боже мой! Нужно позвонить, срочно позвонить ему! Мобильная сеть давала слабый сигнал. Лена зашла в вызовы, её колотило, мутило в желудке и хотелось кричать. "Димочка, любимый мой, ответь, пожалуйста, скорее ответь!" Гудки шли. Дима не брал трубку. "Ответь же!" - в панике молила Лена. И он ответил... Вдруг у женщины, что лежала на верхней полке над сыном, громко начала играть песня. Нежный женский голос запел: Когда я умру — я стану ветром И буду жить над твоей крышей Когда ты умрёшь, ты станешь солнцем И всё равно меня будешь выше... - Боже мой, ничего не понимаю, простите! - запаниковала соседка, тыча в мобильный, - наушники резко сломались! Не могу выключить! Да что же это такое! Я и песню эту не включала, она сама! - Выключите его! - испуганно закричала Лена, - выключите совсем! - Совсем с ума посходили, меломаны чокнутые... - буркнули с боковой полки и перевернулись на другой бок. Лена сидела как в трансе. Ей продолжали петь: Осенним ветром я буду где-то Летать с тобой ветром по свету Ты не поймёшь, а я незаметно Шепну теплом: «Ах, солнце, где ты?» На этом моменте хозяйка телефона справилась с управлением и он заглох. - Простите ради Бога... У меня такое впервые, - пролепетала она. "Это паника. Паническая атака. Я слышала о таком", - пыталась успокоить себя Лена. Нервы её были, как оголённые провода. Размеренный шум поезда казался ей оглушающим грохотом. Она дышала поглубже, но воздуха словно не хватало. Пыталась ещё несколько раз дозвониться до мужа, но он не брал трубку или пропадала сеть. Лена не хотела беспокоить ночью дочь и свекровь. Они наверняка спят. Всё хорошо. Всё хорошо... Как она вырубилась Лена не помнила. В шесть утра их разбудила проводница. На подъездах к Орлу телефон Лены завибрировал и она увидела, что звонит свекровь. Тяжёлым молотом застучало у Лены в висках... - Лена, Леночка! - прохрипела в трубку свекровь не своим, но чужим, рыдающим голосом. Она захлёбывалась, - мне позвонили с Диминой работы, его ночью забрали на скорой! Ой, Лена... - Что с ним? - еле выдавила из себя Лена. - Сердечный приступ! - провыла свекровь, - какой же приступ, он же не болел, что за чушь! Лена вспомнила, что муж последние дни и впрямь жаловался, что иногда покалывает в сердце. Свекрови она об этом не сказала. Самый главный вопрос сейчас в другом. - Он жив? - Не знаю, я собираюсь в больницу, уже такси вызвала. Перезвоню! Люди тащили свои сумки по проходу к выходу из вагона. Обычная толкотня плацкарта. Со сдавленным чувством в груди, Лена помогала сонному сыну обуться. - Мама, а папа нас встретит? - Нет, сынок, он... Он на работе. Его не стало скоропостижно. Как в тумане Лена стала готовиться к похоронам. Слёзы не просыхали. Набегавшись за день и чувствуя, что скоро сойдёт с ума от завываний свекрови, которая находилась здесь же, у них дома, лежала на диване в окружении внуков и без конца причитала, целуя то детей, то фотографию сына в траурной рамке, Лена вышла на балкон и, не стесняясь, закурила. Свёкр уже третий час бездвижно сидел в кресле. Лена курила одну за одной. Она видела сквозь балконную дверь, как старшая дочь увлекла за собой в комнату брата, чтобы заиграть его, отвлечь. Вдруг на карниз балкона сел голубь. Он посмотрел на Лену, повернув на бок головку, курлыкнул и стал подбираться к её руке. У Лены выпал из рук окурок. Она раскрыла ладонь. Рыжий и чубатый голубь забрался на её руку. Улетать не думал. Лена погладила его вихрастую головку, а голубь словно подавался вперёд, улавливая её ласки. Вместе с голубем Лена вернулась в гостиную. - Вы только посмотрите кто к нам пришёл!.. - сказала она восторженно. Голубь слетел на пол и принялся ходить, как у себя дома. Он подошёл к свекрови и воззрился на неё ярко-синим глазом. Свекровь медленно опустилась перед ним на колени, попутно утирая слёзы и воду из носа. Она была поражена. Её нижняя губа задрожала, рука потянулась к птице... Голубь сделал пару деликатных шагов назад, выпятив рыжую грудь, словно желал во всей красе показать своё великолепие. - Это же мой сыночек! - мягко всплеснула руками свекровь и из её глаз хлынул потоком новый виток слёз. - Это мой Димочка ко мне пришёл! Сыночек мой, родименький, да на кого же ты нас покинул... Она упала перед голубем плашмя, как в глубокой молитве. Положила голову на пол и влюбленно смотрела на голубя снизу вверх. Рядом присел на корточки удивлённый свёкр. - Сыночек, сыночек... Рыжий голубь постоял перед ними какое-то время и направился в детскую комнату, просочился в щель приоткрытой двери. - Дети, только не шумите. Это папа пришёл попрощаться... - тихо сказала им Лена, приложив палец к губам. Все с замиранием смотрели на голубя. Сын сидел на ковре с вытянутыми ногами. Рыжий голубь постоял около них, посмотрел попеременно на каждого... и забрался на ногу сына. Он пробыл в детской всю ночь, а утром, когда дочь собиралась в школу, сел на окно и стал стучать по стеклу клювиком. Девочка подошла к нему, погладила в последний раз... Голубь нежно ухватился клювом за её пальчик. - Прощай, папа... - сказала она и распахнула окно. Голубь улетел в небо. *** После похорон Лена не жила. Она существовала. Жила ради детей. Дима никогда больше ей не снился, а она так хотела, так ждала каждую ночь, что он придёт... Смысл жизни был утерян. Пустота. Её душа стала дырой, в которую проваливались прожитые без мужа дни, проваливались и ничем не оседали внутри, пролетали насквозь так, как ветер, залетевший в одну форточку, вылетает через другую, оставляя после себя лишь холод. Любимое время года Димы - это осень. Ту осень, которая с ним так и не случилась, Лена пережила одна. Её не радовали яркие краски и когда жёлтые листья пожухли, осев вдоль тротуаров жалким коричневым мусором, она даже почувствовала облегчение. Однажды, идя утром на работу, она подумала о муже и такая тоска её взяла... Что же? Ну что от него для неё осталось? Почему всё так несправедливо! Сильный порыв ветра поднял с дороги завявшие листья и закружил их над Леной и листья взлетали высоко-высоко, до крыш девятиэтажек. И в этот момент из машины на обочине зазвучала песня, как ответ на её вопрос: что же ей осталось от Димы? Он словно сам ответил ей: Останусь пеплом на губах, Останусь пламенем в глазах, В твоих руках дыханьем ветра... Останусь снегом на щеке, Останусь светом вдалеке, Я для тебя останусь - светом... Автор: Анна Елизарова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

И Катерина, не раздеваясь, подошла к комнате дочери, постучала и сразу же распахнула дверь. Лиза с молодым человеком метались по комнате и одевались. Увидели Катерину и застыли на месте. Возникла немая пауза, которая при других обстоятельствах показалась бы смешной и нелепой. Но Катерине было не до смеха. Молодые люди выглядели разгорячёнными и растрёпанными. Не возникало никаких сомнений, чем они занимались в её отсутствие. - Здрасьте, - сказал парень, покраснел ещё больше и стал пятернёй приглаживать растрёпанные волосы. Катерина заметила, что рубашку он успел заправить в джинсы, но не застегнул. И стоял босиком, даже без носков. - Здравствуйте, молодой человек. – Катерина перевела взгляд на дочь. Та смущённо прятала глаза, поправляя ворот кофточки. – Лиза, познакомь меня с твоим… другом, - сказала Катерина довольно холодно. Сдерживать негодование удавалось с трудом. - Это Алёша. Алексей. Мы учимся вместе. А ты чего так рано? – Лиза вдруг вскинула подбородок и дерзко посмотрела на мать. В глубине глаз мелькнули страх и растерянность. - Вижу, к семинару готовились? - Катерина кинула взгляд на постель. Дочь успела накрыть её покрывалом, под которым бугрилось скомканное одеяло. - Ладно. Сейчас я приготовлю ужин, тогда и поговорим. Жду вас на кухне, - сказала Катерина и вышла из комнаты. «А я и не заметила, как Лиза выросла. Конечно, она взрослая. Но у них так стремительно всё происходит, что я могу в сорок лет стать бабушкой. Господи, как быстро», - думала Катерина, стоя перед раковиной. Она плеснула в лицо водой из-под крана. Это привело её в чувство. «Ничего не случилось. Все живы и здоровы. У них всего лишь любовь. Чего я распереживалась? Забыла, какая сама была в её возрасте? Нет, в её возрасте я думала только об учёбе, а любовь пришла чуть позднее…» Катерина разогрела вчерашние макароны и котлеты, поставила на плиту чайник. - Не бойтесь, идите ужинать, - крикнула она в сторону комнат. Несмело на кухню вошёл Алексей и сел между столом и холодильником. Следом за ним вошла Лиза, устроилась на стуле напротив. На неё они не смотрели. Катерина разложила еду по тарелкам и поставила на стол. Тут засвистел чайник, и она отвернулась к плите. А когда села за стол, тарелка Алексея почти уже опустела. - Может, добавки? – спросила его Катерина. - Можно, - ответил Алексей, бросил на неё короткий взгляд и снова уткнулся в тарелку. Лиза почти ничего не ела. Катерина положила парню остатки макарон и села за стол между ними. - Значит, тоже врачом будете? – спросила она, глядя на Алексея. Он кивнул с полным ртом. - Вы хоть предохранялись? – Катерина перевела взгляд на дочь. - Мам! – воскликнула возмущённо Лиза. - Что мам? Первый курс, а если дети? Я ещё молодая и до пенсии далеко, на помощь не рассчитывайте, - сказала Катерина спокойно, но внутри неё бушевала буря. - У меня бабушка есть, поможет. Она ещё ого-го, - сказал Алексей весело. - То есть, вы хотите сказать, что уже обдумывали этот вопрос? - Катерина ощутила, как по позвоночнику пробежал холодок, а слева в груди заныло. - Да нет, я так просто сказал… - смутился Алексей. Катерина не успела ответить ему, как Лиза с шумом вскочила из-за стола. - Спасибо, мам, мы наелись. Пойдём. – Она требовательно посмотрела на Алексея. Тот нехотя отложил вилку и тоже встал. Они вышли из кухни, а Катерина осталась сидеть за столом. Ей самой было противно, что не сдержалась, завела этот дурацкий разговор. Она встала, собрала со стола тарелки и стала мыть посуду. Это всегда её успокаивало. Через несколько минут хлопнула входная дверь, затем в кухню вошла Лиза, опустилась на стул, посмотрела на мать с вызовом. - Ну зачем ты так? - Как? Я что-то не то сказала? Я просто спросила, что вы будете делать, если… Катерина осеклась и внимательно посмотрела на дочь. - Постой, мне кажется или… Что, уже? - Катерина задохнулась и не смогла продолжить фразу. Лиза сидела, опустив голову и зажав ладони между коленями. - И какой срок? – Катерине казалось, что это сон. Сейчас Лиза скажет, что она пошутила, просто подыграла матери, что ничего нет, и Катерина просто накрутила себя. - Два месяца, - произнесла тихо Лиза. - Два месяца?! – В голове Катерины тут же запульсировало: «Аборт, успеем сделать аборт». Её захлестнула обида на дочь, на себя, что проглядела, слишком доверяла дочери. Она кричала долго, пока не охрипла. Лиза сначала пыталась оправдаться, что взрослая, что всё произошло случайно, что они поженятся, потом только плакала. - Он откуда? – спросила Катерина устало, когда совсем выдохлась. - Из-под Ярославля. - Из-под... – Катерина горько усмехнулась. - Понятно. Значит, поедете к нему под Ярославль, к его ого-го бабушке? А учёба? – подколола Катерина Лизу. - Ты же тоже родила меня в институте. И мы справимся. – Шмыгнула носом дочь. - Да? Только я родила тебя на последнем курсе, а вы учитесь на первом. Разнице видишь? Поженитесь, а жить где будете? – снова завелась Катерина. «Аборт, только аборт», - убеждала она себя. - С тобой, если разрешишь. Это и моя квартира. В общежитие с ребёнком не пустят. – Лиза выглядела испуганной и жалкой. - А если не разрешу? – неожиданно для себя спросила Катерина. Лиза удивлённо уставилась на мать. Такого поворота она явно не ожидала. - Аборт я делать не буду, – заявила она и выбежала из кухни, громко всхлипнув. «И чего я взъелась на них? Ну случилось, и что? Может, у них действительно неземная любовь, всё сложится хорошо и они не разбегутся через два года, как мы с мужем. Они не первые и, уж конечно, не последние», - устало подумала Катерина, уронила голову на руки и заплакала. Свадьбу сыграли скромную, но на неё ушли все сбережения, которые Катерина откладывала на их с Лизой поездку летом на море. Приехали родители жениха - простые и вполне симпатичные люди. Жить стали молодые в узкой и маленькой комнате Лизы. Вернее, они там только спали, а всё остальное время проводили в её большой комнате, где стоял телевизор. Катерина могла уединиться теперь только на кухне. В своей комнате она находила то брошенные носки, то рубашку зятя на стуле, на столе обосновались тома атласов и тетради с лекциями. В раковине вечно громоздилась гора посуды. И готовить приходилось каждый день и много. Нарастало недовольство и раздражение. Всё чаще Катерина высказывалась, что ей надоело убирать за молодыми, стирать, мыть посуду. Лиза беременная, но положить рубашки мужа в стиральную машину и нажать на кнопку она могла бы без ущерба для здоровья. Алексей заступаться за жену. - А ты разве тоже беременный? Ты мог бы что-то делать по дому. Я мама, а не ваша прислуга, - накинулась Катерина на него. - Хорошо, завтра мы переедем в общежитие, - уходя в другую комнату, бросил Алексей. Он так говорил после каждой вспышки Катерины, но они по-прежнему жили се вместе. - Да что ты! А когда родится ребёнок, будете стирать в тазиках, мыть малыша в общей душевой?.. - крикнула она в закрытую дверь Лизиной комнаты, – или квартиру снимите? А чем платить за неё будете? Почти каждый день повторялись скандалы. Лиза ходила надутая, с матерью не разговаривала, Алексей старался не попадатья на глаза. Катерина приходила на работу злая и не выспавшаяся. - Я, наверное, плохая мать. Не могу сдержаться, высказываю им всё. Но я, правда, устала. Надо было раньше с Лизой разговаривать, а я думала, что она ещё ребёнок. Когда она родит, всё ляжет на меня. Я с ума сойду. Кто меня пожалеет? Господи, за что мне всё это?! – жаловалась она в обеденный перерыв своей подруге Соне. - Ладно тебе. Во всём плохом есть что-то хорошее. Нужно его только увидеть. Ты зациклилась на быте. Жила бы спокойно, если бы твоя дочь мучилась в общаге? Не верю. Первая бы побежала и забрала их домой. Ты хозяйка в квартире, Лиза это знает и не лезет в твою вотчину. Дай им свободу, - посоветовала Соня. - А я разве не даю? По-моему они делают, что хотят, - раздражённо выпалила Катерина. - Слушай, у нас дача есть недалеко от города. Отец для мамы строил. Но она всё равно умерла. Теперь он туда ни ногой, да и мы с мужем тоже. На море или заграницей отпуск проводим. Дом стоит пустой. Поживи там, хотя бы до Лизкиных родов. Успокойся, отдохни на природе. Автобус регулярно ходит. Правда, пусть они похозяйничают без тебя. - Как это? Я из своей квартиры должна уехать? В чужой дом? Нет, я так не могу, - возмутилась Катерина и тряхнула головой. - Ты подумай и позвони мне. Мы с отцом отвезём тебя туда с вещами на машине. Это совсем близко от города. Вернуться всегда сможешь, - резонно заметила Соня. И через неделю Катерина собралась на дачу. Лиза смотрела на её сборы, но не останавливала, вопросов не задавала. В субботу утром за ней заехали Соня с отцом. Катерина вышла из подъезда с чемоданом и огромной сумкой. К ней подошёл высокий и поджарый мужчина лет шестидесяти, с благородной сединой в волосах. - Катерина Сергеевна? Я отец Сони, Александр Николаевич. – Он рассматривал её, и она вдруг покраснела от заинтересованного мужского взгляда. Александр Николаевич взял сумки и легко погрузил их в багажник иномарки. От него веяло спокойствием и надёжностью. Соня с Катериной сидели на заднем сиденье и шептались всю дорогу. - Слушай, а сколько твоему отцу лет? Он же ещё совсем молодой, - спросила Катерина подругу. - Ага, он у меня ещё ого-го! – сказала Соня, и они весело рассмеялись. Дом оказался довольно просторным, двухэтажным и комфортным. Александр Николаевич провёл по нему экскурсию, затопил камин, показал Катерине, как с ним обращаться. - Как обычная печка. Ничего хитрого. Ага, только печку Катерина видела у бабушки в глубоком детстве. Она привезла готовые продукты, даже гречку и макароны сварила заранее. Не знала же, как тут обстоят дела с плитой. А тут всё вполне приспособлено для жизни, почти как в городе. После обеда Соня с отцом уехали, и Катерина осталась одна. Она походила по дому, осваиваясь, развесила вещи в шкафу, доела макароны с сосиской. Кое-где в окнах других домов горел свет, значит, она не одна. От тишины звенело в ушах. На свежем воздухе спала как младенец. Встала утром отдохнувшая и спокойная. На работу Катерина стала опаздывать, автобусы иногда подводили. Но зато порозовела на свежем воздухе, снова улыбалась и не ходила с опущенной головой. Дочь звонила, просила прощения и вернуться. Катерине очень хотелось домой, но она сдерживала себя. - Не переживай, у меня всё хорошо. Лучше расскажи, как ты, как себя чувствуешь? – спрашивала она Лизу. Дочь говорила, что тоже всё хорошо, но соседи волнуются, интересуются, куда подевалась Катерина. Катерина понимала, что Лиза что-то не договаривает и тоже страдала, но решила до родов остаться на даче. - Я сама ушла, вы меня не выгоняли. А если кто будет спрашивать, говори, что врачи прописали мне деревянный дом и свежий воздух. Если что, сразу звони, приеду, - на прощание говорила она. В пятницу приехала с работы, и у забора увидела машину Александра Николаевича. Поспешила в дом. А там натоплено, на столе продукты лежат. Александр Николаевич хозяйничал на кухне. - Извините, решил проведать вас, заодно продукты привёз. Вижу, справляетесь. - Да, спасибо. Я сейчас ужин приготовлю… - Катерина засуетилась, чтобы скрыть смущение и радость. - Да ехать мне пора, - ответил Александр Николаевич, снова пристально разглядывая Катерину. - Нет уж. Мне тут и поговорить не с кем. От тишины скоро оглохну, - сказала Катерина и принялась ставить на стол тарелки. - Да, тут тихо. Жена тоже к тишине привыкнуть не могла. Катерина впервые услышала от него о жене. Замерла, боясь сказать лишнее, не искреннее. - Ладно, я старик, а вы, молодая и красивая женщина, почему одна? Извините, Соня рассказала вашу историю. - Так получилось. А вы совсем не старый. Я поживу до родов дочери, потом вернусь в город. - Да живите, сколько хотите. Засиделся я. Пора ехать, - Александр Николаевич хлопнул по коленям ладонями, но не встал из-за стола. - Останьтесь, пожалуйста, - торопливо начала Катерина. - Куда вы на ночь глядя? Места много. А завтра вы меня на работу отвезёте... Ей не хотелось снова оставаться одной. И потом, с ним было так спокойно и надёжно. Ночью Катрина не могла заснуть. Слышала, как за стеной, в соседней комнате ворочался и покашливал Александр Николаевич. Катерина решила выпить молока, и пошла босиком на кухню, чтобы не шуметь. Она уже подогрела в микроволновке молоко, как услышала шаги за спиной. Александр Николаевич стоял в дверях в старых спортивных штанах и футболке. В приглушенном свете ночника выглядел он крупным и помолодевшим. Шестьдесят ему никак не дашь. - Тоже не спиться? – Он подошёл к ней. – Молоко греете? Поделитесь? – спросил он, а сердце Катерины забилось от его близости. - Конечно, - дрогнувшим голосом сказала она. Они пили молоко и разговаривали. Когда спохватились, на сон осталось всего три часа. Катерина уснула в своей комнате впервые счастливая за последнее время. И не важно, что утром она еле встала, целый день была сонная и медлительная, как осенняя муха. На душе было хорошо и радостно. Сначала Александр Николаевич приезжал каждый выходной проведать её. Привозил продукты, помогал по дому. А потом настала пора заниматься огородом, и он стал приезжать на неделе, часто оставался ночевать, утром отвозил Катерину на работу. - Мне всё равно делать нечего. Да и вас увидеть хочется. Я старик, конечно, но после смерти жены мне впервые жить захотелось, – однажды признался он. И постепенно он перебрался на дачу к Катерине. Вот так, нашла Катерина нежданно-негаданно своё счастье. Встречать дочь из роддома она приехала вместе с Александром Николаевичем. - Мам, возвращайся, как же мы без тебя? Мы будем мыть посуду, помогать, - упрашивала Лиза. - Учитесь жить самостоятельно. Я тоже имею право на счастье, - ответила Катерина. Вот и получается, что не забеременела бы Лиза, не привела бы в дом Алексея, не встретила бы Катерина свое счастье - Александра Николаевича. Так что правильно сказала Соня, что Господь посылает напасти для чего-то. Никогда не знаешь, что потеряешь, а что найдёшь. «Любовь имеет свои законы развития, свои возрасты, как жизнь человеческая. У нее есть своя роскошная весна, свое жаркое лето, наконец, осень, которая для одних бывает теплою, светлою и плодородною, для других — холодною и бесплодною» Виссарион Григорьевич Белинский «Тайны человеческой жизни велики, а любовь – самая недоступная из этих тайн» И. С. Тургенев Автор: Живые страницы. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях ❄

Но и среди палаточных нашелся мужичок, побежавший в ординаторскую с жалобой на уборщицу, мол, от хлорки глаза режет. Хлорки уборщица стала добавлять меньше, но мыть стала реже и гораздо хуже – мстила. Она громко стучала шваброй по ножкам кровати и бурчала. Ругала мужчин в целом, мужа, больницу, врачей, время и все правительство. Вероятно, они и были причиной всех ее напастей, а отсутствие хлорки в ведре обострило их. Мужчины быстро подбирали тапки, отмалчивались, пока шла ворчливая и размашистая уборка. И тут в палату положили старичка. Вместо ноги у него – протез. И теперь через день прибегали к нему внучка и дочка. Такой трепетной заботы нельзя было не заметить. Деда переодевали, оставляли горячее, следили за лечением. А ещё дочка его Маша затыкала и заклеила раму окна. – Ну, какое тут лечение воспаления легких! Дует же... В первый же приход она пошла к уборщице и вернулась с ведром воды и шваброй. Быстро, но тщательно помыла в палате пол, и делала это теперь каждый раз. – Какая дочка у тебя замечательная, дед. Заботливая. В мать, наверное. Жена-то добрая была, поди? Дочь сказала, что нет жены уже, – на соседней койке интересовался деревенский мужичок средних лет. – Нету. – Померла? – Не-ет. Не было никогда. Вернее, матери ее я не знал. Одни так и жили. Мужчины в палате прислушались. – Это как? А дочка? – Дочка? А... Так не родная она мне. Я ее в пятидесятом взял. Приютил, так сказать. – Приютил? Это как? Родственница что ли? – опершись на локоть, разговор внимательно слушал молодой покашливающий парень. – Нет... Нашел, можно сказать. В подвале у меня, в мастерской. Училась она, голодала. Времена тяжелые тогда были, никак с войны не оклемались. Так вот и остались вместе. За отца ей стал, хоть и не рОстил. – Вот это да. Расскажешь, дед? – Попозже, может. Не могу сейчас, задыхаюся..., – дед и правда кашлял, говорил тяжело. Все согласились. В палате повисла тишина, мужики задумались, и каждый представлял свое, думал уже о себе и о своих близких. Дочери деда Вениамина шло годам к пятидесяти. Была она мила, ухожена до модности, чувствовалась в ней образованность. Мужикам даже неловко было, что такая женщина моет им пол. Но делала она это охотно, ловко, как-будто шутя. Скользила по палате бесшумно, стараясь никому не помешать. Дед сказал, что нашел ее в подвале. Это ж надо... А дед повернулся на бок, закрыл глаза, и стал вспоминать. Совсем недавно они с Машей говорили об этом. И Маша вспоминала подробно всю тогдашнюю свою историю. *** " Здравствуй, милая моя Манечка. Пишет тебе бабушка Тоня. Прости меня Христа ради, но в этот раз не могу послать тебе денежек. Совсем отобрала все Зинаида. И мои деньги тоже забрала. Говорит – помрём иначе от голоду. О своих детях печётся, понятно. А кто о тебе подумает, о сироте, и в голову не берет. А я теперь плачу целый день, а по ночам и вовсе не сплю. Все думаю, как ты теперь? Как жить сможешь и учиться? Зинаида говорит, чтоб возвращалась, если плохо будет. На деревне-то ведь легче. Рыба вон в реке, мука ещё есть, овощей чуток. Вернёшься может? Как без денег-то в городе? А ведь и без учебы люди живут. А я помру, наверное, скоро. Но уж и пора. К матери твоей отправлюсь. Там-то нету голода. Живу – только проедаю, никакой уж от меня пользы, болею все. А Зина ничего, держится, она жилистая. Может и хорошо – хошь своих детей вытянет. В деревне уж мрут люди, Лешка Егоров помер, бабка Аглая, а у Нины дочка маленькая тоже, съехали шесть изб. Веденеевы уехали. Говорят, к Людкиной родне. Да где сейчас лучше-то? Возвращайся, Машенька. А то вся сердцем изведусь по тебе. И так-то голодала, а уж теперь и вовсе не знаю, как будешь. Плачу я... Не пришлю тебе денежек больше. До свидания, Машенька. Кланяйся Татьяне. Уж прости меня... Украла бы, коль было б где, сама б к тебе на крыльях полетела, одна ты у меня кровиночка. Береги себя, а меня прости... Твоя бабушка Тоня" Маша ехала в холодном автобусе, держала в руке письмо, а в кармане три десятирублевые бумажки, которые из конверта достала. Писал письмо дядя Коля, бабушка была безграмотной. Она всегда брала пяток яиц и шла к соседу, просила, чтоб письмо написал. Маша живо представила, как бабушка диктует письмо, сидя с дядей Колей за столом на краю табуретки, смотрит куда-то за окно, а не на бумагу, утирает глаза кончиком платка. Она перевернула лист, тем же почерком беглая приписка. "Учись, Машка. Не слушай никого. А Зинка ваша – та ещё дрянь. Денег я положу. Тридцать рублей. Чай, не выкрадут. Только разок, времена нынче тяжёлые."Маша свернула письмо, убрала в котомку, съежилась от холода, поджала пальцы на ногах. Жалко было бабушку. Очень жалко. Сегодня же напишет ей ответ. Напишет, что все хорошо, что она совсем не голодает, что хорошо зарабатывает, и что даже купила новые ботинки. Стыдно, конечно, врать. Но от правды бабушке легче не станет. О себе Маша подумала во вторую очередь. Как она жить будет без денег, которые присылала бабушка? Маша была юной и не прагматичной. Мама ее умерла в сорок втором от тифа, остались они с бабушкой вдвоем. Войну пережили. А в сорок седьмом вернулся отец. Вернулся больной, измученный лагерями, но не один, а с Зинаидой – лагерной женой. Зинаида была с ребенком – мальчиком семи лет, и беременная. Через полгода родила она второго мальчика. Вот только отец вскоре умер. В их доме полноправной хозяйкой стала Зинаида. Баба Тоня и Маша ее раздражали – это были нахлебники. Пенсия бабы Тони была мизерной. И когда Ольга Борисовна, учительница, сама пришла в деревню из Марина за четыре километра уговаривать Зинаиду и бабушку, чтоб отправили Машу в город заканчивать семилетку и учиться дальше, бабушка расплакалась, а Зинаида даже обрадовалась – была она совсем не прочь избавиться от лишней обузы. Жила здесь в городе Маша в бараке возле трамвайной линии у старой знакомой ее умершей матери – Татьяны. Татьяна родом была тоже из их деревни, с ней и сговорилась бабушка. По другую сторону этой линии тянулись улочки с одноэтажными старыми домами, беззубыми штакетниками, огородиками и сарайками. Глухая окраина. Муж Татьяны погиб на фронте, она тянула двоих детей, Машу она пустила, но столовались они врозь. Готовить нужно было на общей кухне и Татьяна, крикливая, измученная работой в прачечной, заботой о своих детях, вечной нуждой, не вникала в то, как живёт Маша. Продукты, привезенные из дома у Маши кончились, и сейчас, зимой, она сама покупала крупу и хлеб, варила себе каши и супы. Маша старательно училась, уезжала на автобусе рано утром в школу, возвращалась поздно. Она заезжала в библиотеку, садилась там за уроки и книги. Это было ее любимое время, хоть поджимало живот от голода, хоть мёрзли ноги. Она всегда старалась садится в читальном зале в дальний угол, подальше от окон, в которые неизменно дуло. А ещё она, озираясь, невероятно страшась, что кто-то заметит, потихоньку стаскивала свои давно дырявые ботинки и подбирала ноги под себя. Так было теплее. А ботинки стали большой проблемой. Не спасали ни вязаные носки, ни бумага, насованная внутрь ботинок – они были худые, моментально намокали и совсем не грели. Маша мечтала о новых ботинках. Казалось, от них и зависит – доучится она или нет. В школе о нужде ее прознали, но помочь было особо нечем. Питания тогда в школе не было, но директор определил четырнадцатилетнюю Марию в уборщики классов. И теперь Мария помогала уборщице после школы, и лишь потом ехала в библиотеку. – Мыть пол! Я бы ни за что не согласилась, – фыркала Катерина, одноклассница. Но Катерина жила с мамой, и ей трудно было понять Машу. А Мария покупала в пекарне самую дешёвую булку, съедала ее – это и был обед. Платили ей пятьдесят рублей, в дореформенное время было это совсем немного. Талоны уже отменили, а голод – нет. Хрупкая, маленькая Маша проходила мимо фабричной столовой, втянув голову. Она старалась не вдыхать запах варева. Но голод наглел, звал. Однажды она не выдержала, заглянула туда. Простояла полчаса в очереди. Взяла супу – гороховый, с мукой, пахнет ароматно. Проглотила враз, а потом, разморенная съеденным, никак не могла заставить себя встать из-за стола. В этот день она невзначай уснула в библиотеке. А ещё зима эта года 50-го была нескончаемой – очень снежной и холодной. Город буквально заносило. Заунывно завывали ветра. Ботинки Маши разваливались, в автобусе намокали от подтаявшего снега, а потом промерзали насквозь. Писать бабушке о том, чтоб выслала валенки, не хотелось. Знала – лишних валенок там нет, отправит свои. Да и расстраивать ее Маша хотела меньше всего. Но ботинки... Ох, уж эти ботинки! Маша решила – лучше поголодать, но ботинки надо сдать в ремонт. Одну сапожную мастерскую она знала. Слышала однажды, как две девушки, весело болтая обсуждали ремонт модных сапожек. – Это в подвале, на Набережной дом, хороший сапожник. Многоквартирный старый дом, с аркой и высокими окнами, подъездами выходил во двор, а вход в подвал его – с улицы. Сначала холодная лестница вниз, направо закуток с промерзшей скамейкой, налево деревянная невзрачная дверь с надписью "Сапожник мужской и дамской обуви". А рядом на стене красный плакат: "Под водительством великого Сталина вперёд к коммунизму!" Маша встала в небольшую очередь за дородной дамой с морковными губами. А когда подошла ее очередь, протянула через высокий прилавок свои ботинки. – Вот... Тут подошва порвалась, – сказала виновато. Сапожник посмотрел на ботинки, поднял взгляд на юную особу. Ботинки легче было выбросить, подошву надо менять полностью. – Чё сырые-то? – Я не успела высушить. А сколько стоить это будет? – Полтинник. Тут подошву менять надо. Маша вздохнула. Если заплатит сейчас такие деньги, что там ей останется? Но она решилась... – А когда вы можете их сделать? – Ну, если высохнут, может и сегодня, но к концу дня. В мастерскую ввалило шумное семейство, они что-то спрашивали у сапожника, перебивая друг друга. Мария протянула смятые купюры. – Оплата потом, – буркнул сапожник. Маша проводила взглядом свои бесценные растоптанные ботинки, которые сапожник поставил чуть ближе к печке, и потихоньку вышла из мастерской. *** – От те на! А ты чего тут? Вениамин Борисович уходил из мастерской уж когда стемнело, шел седьмой час. На скамейке в углу холодного подвала сидела эта пигалица, что принесла сырые ботинки часа в два дня. – Я...я... А ботинки мои готовы? – Нет. Не занимался ещё. Работы много. Так ты чего, так и ждала тут? – взгляд сапожника упал на ноги девчушки – рейтузы и ... тапки. – Да. Я думала Вы сегодня сделаете, отремонтируете, а я заплачу. – Так в холоде и сидела? Вот глупая... А простудишься, что мать скажет? Девчонка опустила голову. – Ладно. Не в тапках же тебе идти. Пошли, – он махнул рукой, и Маша радостно вошла в мастерскую – сделает! Сапожник сильно хромал, он зашёл за стойку и протянул ей совсем чужие черные женские ботинки. – Это не мое, – отпрянула Маша. – Знаю, – он, протягивая, встряхнул обувку, – Даю до завтра. Завтра в обед придёшь, свои заберёшь, а эти оставишь. – Нет, я не могу, – Мария качала головой, – Я не стану чужое надевать. Вы что! – Ладно. Открою тебе тайну – их забыли. Они уж поди год лежат, и никто забирать не идёт. Надевай. – Нет. Это же не мое. Я не могу, – девчонка еще и дрожала, видать,промерзла, а Вениамин только раздражался. – Ну, на нет и суда нет! Иди, значит, в тапках по сугробам. Далеко тебе? – На Никитскую. – Где это? Ооо, так это же окраина. Далековато. Бери, говорю, – он опять протянул ботинки, но девчонка пятилась. – Мои отдайте. – Так ведь в тапках теплее. У тебя ж там, считай, и подошвы-то нет. – Ну и что, ходила ведь. – Мамка поругает,что без ботинок вернулась? – Нет. Мама умерла в войну. Я у знакомых живу. Никто не поругает, просто... Просто ..., – она замялась. – Хорошо, – он устал, очень хотелось есть, а тут капризы. Он протянул ее ботинки, осмотрев по многолетней привычке их ещё раз. И чего тут надевать-то? – Забирай. Из мастерской вышли они вместе, Вениамин повесил замок на подвал и посмотрел девчонке вслед – худая, руки длинные из пальто торчат, ножонки скользят по снегу. Считай – босая. – Эй! Постой-ка, – он догнал ее, сильно припадая на ногу, – Ну, если чужую обувку брать не хочешь, мои валенки возьмёшь? Я тут живу, в этом же доме. Пойдём, дам. А твоими ботинками прямо с утра займусь. – Нет, спасибо..., – девушка быстро направилась к остановке. – Да погоди ты! Вот упрямая! И в кого ты такая! – он нервничал, уже чувствовал свою вину – обещал же к вечеру сделать, прождала она в холодном коридоре часа четыре, да и дитя совсем..., – Ну, вот что. Сделаю я твои ботинки сегодня. Но есть хочу – сил нет. Пойдём со мной, я поем, да и возьмусь. – Сделаете? Я тогда тут подожду. – Где тут? На морозе под снегом? В тапочках? Ты и так полдня в холоде без сапог просидела. Простыть хочешь? Пошли, у меня тепло... – Нет, я тут..., – шмыгнула она носом. Понятно же – к чужому мужику в дом ... И тут на счастье Вениамин увидел соседку по коммуналке, в арку заходила Валентина. – Валентина Ильинична, хоть ты скажи, что я не страшилище. Вот – зову погреться, пока обувку ее делать буду, а она боится. – Ооо, нашла кого бояться. Да Вениамина Борисыча тут каждая собака знает. Да и мы по соседству. Не обидит он, пошли, деточка, пошли. Вон мороз-то нынче какой. И Маша пошла. Комната в рамочках с фотографиями, с крашенным белой краской буфетом и такими же белыми крашенными табуретками. У стены – диван с высокой спинкой. – Раздевайся, садись вон, – хозяин махнул на диван и исчез в дверях, а вскоре вернулся со сковородой шипящей картошки. От этого запаха Маше чуть не стало плохо, голова закружилась. Сапожник ещё покружился, припадая на свою какую-то короткую ногу, принес кастрюльку с солёными помидорами, капусту, резал сало и хлеб. Маша старательно разглядывала фотографии на стене, но мысли все равно были только о еде: "Уж скорей бы уйти. Скорей бы он уж закончил эту свою трапезу и взялся за ее ботинки." Она стеснялась очень. – Та-ак! – он потер руки, – Давай за стол. – Я? Нет, я не хочу. Спасибо. – Тогда и я не буду. А если я не поем, то ботинки не сделаю. Давай-давай... Долго уговаривать не пришлось. Как-то само всталось, и очнулась Маша уже, когда тарелка ее была пуста, а хозяин, как-то уж совсем жалостливо поглядывая на нее, подкладывал ей капусты. – Ещё чуток вот капусты поешь, а я за чайником. О Господи! Как это она согласилась... Но думать не хотелось, хотелось есть. Чай с сахаром и медом, диван, долгий стук сапожного молоточка... Маша проснулась от жары, укутанная одеялом и драповым пальто. За окном – ночь. На кровати в закутке посапывал хозяин, а у печки в лунном просвете – ее ботинки. Она удивилась, что уснула в чужом доме, однако, перевернулась на другой бок. Но потом вдруг резво поднялась, присмотрелась. Что это? Возле кровати хозяина стоял его ботинок, а второй лежал на боку, а из него торчала палка, похожая по форме на толкушку для картошки, только больше. Нога! Но, не успев об этом подумать, Маша уснула опять. Было спокойно здесь, да и давно она не спала настолько сытая. *** – Маш, мне пособница нужна. Работы много сейчас. Одних валенок вон шить..., – Вениамин деньги за ботинки с Маши не взял, а попросил помощи. Она прибежала к нему после уборки в школе в первый же день – долг отрабатывать. Убиралась в мастерской, бегала к нему домой за перекусом. Правда, как не пытался он ее накормить, ничего не вышло – отказывалась. Вечером уехала домой. А на следующий день появилась опять. Как светлый лучик солнца среди серой зимы. Но дня через четыре вдруг не пришла. Вениамин подымал голову на каждого входящего с надеждой, ждал. Но девчушки не было. Не было ее и на пятый день, и на шестой. А в воскресенье направился он сам на Никитскую. Точного адреса он не знал. Знал только имя тетки, у которой Маша жила. По одну сторону трамвайной линии тянулись частные дома, туда он ошибочно и направился. Весь день до вечера ходил, спрашивал. Но никто Татьяны с проживающей у нее Машей не знал. Вениамин совсем стер культю. Приехал домой – упал и расплакался. С сорок второго не ревел. Даже когда ногу отняли, не ревел. Последний раз лил слезы, когда узнал, что жена и двое детей его погибли при бомбежке. Направлялись они в Кострому, к родственникам. Но под Сталинградом поезд подорвали фашисты. Галинка его, старшая, была б сейчас года на два моложе Маши. В понедельник он опять смотрел на дверь. А во вторник повесил объявление на двери о том, что сапожник заболел, а сам опять поехал на Никитскую в битком набитом автобусе. Стоял в толпе, терпел боль. Кричать о том, что он безногий инвалид не мог, никогда этим не пользовался. Теперь уж он направился прямиком в бараки. – Это мамка моя. Таней ее звать. А Машка в больнице. Заболела она, – уже во втором дворе мальчишки с санками и картонками окружили его. – В какой? – Я не знаю. – Ну, куда мамка-то бегает к ней? – Она не бегает. Некогда ей. Работает до ночи, – деловито ответил пацан и помчался на горку. Потом оглянулся и добавил, – А Машка может и помрет. – А где тут у вас ближайшая больница? В больнице долго не могли понять, кого этот мужик ищет. Фамилии не знает, отцом не приходится. Тогда Вениамин первый раз в жизни пустил в ход тяжёлую артиллерию – задрал штанину и начал орать матом, что ногу на фронте отдал, а теперь правды добиться не может. Так он не делал никогда – помогло. – Ладно тебе! Чего психовать-то! Вон в тот корпус сходи. Думаю, там... Позвоню сейчас туда, – посмотрев на него исподлобья как-то жалостливо, ответила дежурная сестра. На цементном больничном крыльце он обхлопал ботинки, снял шапку и потянул дверь на скрипучей пружине. О нём уж сообщили. Он долго объяснял в вестибюле дежурной к кому он и кого ищет. И получив, наконец, в раздевалке длинный белый халат, поднялся на второй этаж. – Если та девчонка, так плохая она совсем. Врачи говорили – ох..., – не договорила дежурная, лишь махнула рукой. Вениамин шел по длинному коридору мимо простоволосых женщин и мужчин в больничных пижамах. Койки стояли и в коридорах – в палатах не хватало мест. И тут вдали на подушке он увидел знакомое лицо. Ее койка стояла в конце коридора. Она лежала, закрыв глаза, дышала тяжело, а тела и не видно под одеялом. Подбородок маленький, острый и совсем синий, на тонкой шейке пульсирует вена. – Ох ты, Господи! – вырвалось у Вениамина. Он аккуратно взял девчушку за руку – рука была холодная, как лёд. И тут она открыла глаза, посмотрела на него, узнала и чуток застенчиво улыбнулась. – Чего это ты, голубушка, расхворалась, а? А я жду жду... помощницу. Маша хотела что-то сказать, но только поперхнулась и закашлялась жестко. Она скрючилась на койке, никак не могла отойти от приступа кашля, а потом виновато смотрела на него со слезящимися глазами. – Сейчас я... Чайку, бабоньки, – женщины уж наблюдали за ними, чаю принесли быстро, но Маша выпила пару ложек. – Кто она вам? Вениамин замешкался, глянул на девушку ещё раз. – Дочка... – К врачу, к врачу ступайте. Лекарства ей нужны.... В этот же день Веня был в райкоме. Там сидел на партийной должности старый его приятель, сослуживец. – Стрептомицин мне нужен, Саша. Очень нужен. – Стрептомицин сейчас всем нужен. Знаешь, сколько за него просят? – Заплачу. Знаешь же... Дочку я нашел, помирает. – Какую... Погибли ж твои. – А вот и нет. Жива дочка. Пока жива, но если не поможешь ...– для такого случая можно было и соврать. И на следующий день ехал Вениамин в больницу уже с лекарством. А через неделю забрал Машу домой. Она не спорила, как бывало прежде, была ещё совсем слаба. И когда окончательно поправилась, к Татьяне поехала лишь попрощаться, да забрать учебники. А больше и забирать-то было особо нечего. *** "Здравствуй, милая моя бабушка! Ты обо мне не беспокойся. Я учусь и теперь работаю у сапожника. Зовут его Вениамин Борисович. Он очень хороший человек. Все его уважают. На фронте он потерял ногу, и я ему помогаю. Полы я больше в школе не мою, потому что и в мастерской работы хватает. А неделю назад мне купили новые ботинки. Они, правда, лёгкие, на весну, но такие красивые – лаковые. И хожу я в новом драповом жакете с высокими ватными плечами. В общем, бабушка, стала я совсем городской дамой. Мы классом ходили на площадь, там был праздник в честь шестой годовщины Победы над немецким фашизмом. Все говорили, что я красивая. А потом в квартире коммунальной, где мы живём, накрывали общий стол. Чего там только не было, бабушка! Седьмой класс закончу на одни пятерки. А потом буду поступать в школу ФЗО. Так что ты не беспокойся за меня. Главное, себя береги. Я приеду летом. Привезу тебе французских булок. Ты только дождись меня, бабушка. Твоя внучка Маша." *** Разве расскажешь словами жизнь такую, какой она была? Когда деду Вениамину в больнице стало легче, их с дочкой историю соседям по палате он рассказал, как мог. Поправлялся он быстро –то ли дочь достала хорошие лекарства, то ли это просто от большого желания скорее вернуться домой, но через десять дней деда выписывали. – А сейчас-то как живёте? Вы, дочка..., – интересовался молодой сосед. – Сейчас? Так теперь что не жить. У Маши уж внук есть. Правнук мой, – глаза деда загорелись от большой любви, – Она тогда и бабушке своей помогала очень. До последнего, – дед вздохнул, – Дом с мужем большой построили. Он у нее начальник стройки, а она – главный бухгалтер на заводе механическом. Дочь и сын уж отдельно живут. Сына Венькой звать. – А ты? – спросил сосед постарше. – А я... А что я? А я при них, при Маше, значит. Мы с тех пор так и жили вместе. Всегда вместе, даже когда замуж вышла. Не расставались, хоть и остались по всем документам – чужими. Никто она мне, и я ей – никто. Ну так ведь, кто поверит этим документам. Родство ж оно ... другим определяется ... Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🎄

Надежда Викторовна засеменила к двери. Следом за ней – внуки: Сережка и Алешка, которым тоже стало любопытно, кто же там пришел… В прихожей послышались голоса, потом крик и какая-то возня… Тамара бросила вязание и бросилась к входной двери, муж – за ней… Бледная Надежда Викторовна сидела на кушетке, прижимала руки к груди, пытаясь унять сердцебиение… Над ней склонился незнакомый молодой человек. Он с тревогой смотрел на пожилую женщину: – Как вы? Может скорую? – Не надо, – с трудом прошептала старушка и вдруг увидела взволнованное лицо дочери, – Томочка, девочка моя, это он! Кирюша!... Тамара вздрогнула от неожиданности, уставилась на парня и не могла отвести взгляд… Побледнела… Гость с недоумением буравил ее глазами: – Как же так? – Проговорил он, наконец, очень тихо, – мне сказали, что вы – алкоголичка, давно потеряли человеческий облик… – Кто сказал?! – Выдохнула Тамара… – Отец… *** Тамаре завидовали все, кто ее знал. Еще бы! Вытащила девка счастливый билет! Сама – ни кожи, ни рожи, ни образования, ни родителей богатых, а подишь ты: мужика отхватила – что надо! Богатый, умный, веселый! Не красавец, конечно, и старше на двенадцать лет, зато – обеспеченный, с квартирой и целым парком личных автомобилей! Такую свадьбу отгрохал – вся улица гуляла! И Тамара была – точно принцесса! Никто из ее подруг о таком платье даже не мечтал! Но… Праздник закончился, начались будни. Очень быстро Тамара поняла, что никакой птицы счастья она не поймала, скорее – поймали ее саму и посадили в клетку… Работать муж запретил. Подруг постепенно отвадил. Денег не давал: сам покупал, что считал нужным. Даже в прокладках разбирался… А уж когда Тамара забеременела, житья и вовсе не стало. Она отчитывалась во всем: что ела в течение дня, какие фильмы смотрела, с кем по телефону говорила, куда ездила, кого встретила, о чем говорила, о чем думала… Сначала будущая мама думала, что муж так проявляет заботу, но потом поняла: он считает ее своей собственностью. Вещью. Забавляется как с игрушкой. И наблюдает: насколько ее хватит? Если к Тамаре приезжала мама, то уже в первый вечер во время ужина, муж открыто намекал, что "теща загостилась" и он готов САМ отвезти ее домой. На просьбы жены, которая просила, чтобы мама побыла у них недельку, другую, неизменно отвечал: – Тамарочка, не будь эгоисткой. Зачем испытывать мамино терпение? Не думаю, что ей интересно сидеть с тобой дома и слушать твои милые глупости. Ничего, я не устал и отвезу маму домой. Поверь, ей будет гораздо комфортнее спать в своей постели. Правда, Надежда Викторовна, вы вовсе не планировали оставаться? Теща молча кивала и начинала собираться… Когда родился Кирюша, муж стал вести себя еще более странно. Его постоянно накрывали приступы ревности, хотя поводов Тамара не давала. Более того, зная, что муж патологически ревнив, она ходила по городу, опустив глаза, чтобы его не спровоцировать… Разговаривать, когда она гуляла с сыном, ей разрешалось только с женщинами. – Милый, а что делать, если ко мне подойдёт кто-то из знакомых, родственников или одноклассников? – «Уточняла» Тамара, надеясь, что муж поймет бессмысленность своих требований. – Подойдет, а ты молчи, на вопросы не отвечай. Вот он и отвалит. – Но… – Никаких «но». Я тебя предупредил. Смотри, если что – я узнаю. И тогда… – Что тогда? – С вызовом бросила Тамара. – Тогда я за себя не отвечаю… Тамара думала муж шутит. Не шутил. Уже на следующий день он узнал, что жена на улице (!) целовалась (!) с посторонним мужчиной! Он прилетел с работы и ни слова ни говоря, ударил Тамару кулаком в лицо. – Все, – прошипел он, едва сдерживая ярость, – я предупреждал… Моему сыну не нужна ТАКАЯ мать… Завтра же чтобы духу твоего тут не было. Утром у Кирилла будет няня… – Я не уйду без сына, – расплакалась несчастная женщина. – Не уйдешь – выведут. Ты же знаешь мои связи. Убирайся по-хорошему, тогда разрешу с сыном общаться. Начнешь права качать – ославлю тебя на весь город и к сыну на шаг не подпущу… Как ни просила Тамара, как ни умоляла, как ни валялась у мужа в ногах, вымаливая прощение непонятно за что, он подал на развод. Полуторагодовалый сын остался с отцом… Первое время он пускал бывшую жену повидать ребенка, а потом исчез вместе с ним из города. В одночасье… Тамара пришла к сыну, а малыша – нет… И куда муж увез его, никто не знал… Она, конечно, искала… Спрашивала у соседей, знакомых, родственников. Даже на работе у мужа побывала. Никто ничего не знал. Как говорится, если человек не хочет, чтобы его нашли, его никто и не найдет… *** И вот теперь, спустя семнадцать лет, Кирилл стоит перед ней… Тамара не верила своим глазам… Сердце бешено колотилось от волнения… Только волнение это было какое-то не такое… За своих сыновей, которые родились во втором браке, Тамара волновалась совсем иначе… – Проходи, – пригласила она парня, – ты голодный? «Зачем я это спросила?» – промелькнуло в голове… – Я ненадолго, – Кирилл чувствовал себя неловко. Он приехал посмотреть в глаза мамаше-алкоголичке, которая бросила его еще в младенчестве, сказать, что он о ней думает, а потом гордо и демонстративно уйти… И вдруг оказалось все не так… Мать – нормальная женщина. Похоже – совсем не пьющая… Бабушка… Братья Словом, Кирилл растерялся, не знал что делать и как себя вести… – Как ты нас нашел? – спросила бабушка, – я уж и не чаяла увидеться… – Отец адрес дал… – Слава Богу, смилостивился, – прошептала старушка и перекрестилась. – Умер он, – Кирилл смахнул предательскую слезинку… Месяц назад… Перед смертью рассказал, что моя мать-алкоголичка еще жива, дал адрес. Вот я и приехал… Тамара молча встала, подошла к сыну, обняла и сказала: – Оставайся с нами… Если хочешь… Муж, который прекрасно знал историю о том как жена лишилась своего первенца, и даже помогал его искать, Тамару поддержал: – Теперь мы – твоя семья… Братья повисли у Кирилла на шее: – Мы давно тебя ждали! Бабушка тихо плакала… Все думали – от радости… Но это было не совсем так. Пожилая женщина прекрасно понимала, какие тяжелые времена пришли в их дружную семью. Родной, чужой, взрослый парень… Приживется ли он здесь? Найдет ли общий язык с матерью, братьями, отчимом? Ведь известно, что добрый сосед бывает роднее родных, а родной человек – беспощадным врагом… Одно осталось загадкой: почему первый муж Тамары так поступил? Не любил? Зачем тогда женился? Ведь всего три года вместе прожили… Автор: Сушкины истории. Спасибо, что прочитали этот рассказ 🎅 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

- Точно. Ты же хорошо себя ведёшь, правда? И письмо мы ему написали, и адрес сообщили. Закрывай глазки, а то увидит Дед Мороз в подзорную трубу, что ты не спишь, и рассердится, тогда не видать тебе подарка. Матвейка тут же закрыл глаза и затих. Лиза улыбнулась, выключила ночник и вышла из комнаты. На кухне она села за стол, подперев голову руками, и заплакала... *** Лиза давно заметила, что Денис изменился. В последнее время он стал раздражительным, с ним невозможно стало разговаривать. - Денис, ты не забыл про железную дорогу для Матвейки? - напомнила она ему неделю назад. - Некогда мне по магазинам бегать. Я работаю, у меня сроки по проекту горят. Купи сама. Вот так всегда, будто она не работала. Лиза давно привыкла делать всё сама. Денис вечно занят. На любую просьбу он отвечал, что ему некогда. Наверное, Денис понял, что переборщил. Он откашлялся и сказал, что, если сдаст вовремя проект, директор обещал сделать его своим замом. - Правда? - обрадовалась Лиза. – Так это же здорово. Ты много работаешь, ты заслужил эту должность… - Она сказала без всякого скрытого смысла, но Денис сразу завёлся. - А ты как думала? Да, я много работаю, чтобы вы с Матвеем ни в чём не нуждались. Или ты хочешь, чтобы я дома сидел возле тебя? - Ты чего, Денис? Я просто сказала…. - Надоело. Стараюсь для вас, а от тебя только одни упрёки слышу. - Я тебя ни в чём не упрекаю. Почему ты так со мной? - Потому что ты дальше своего носа не видишь ничего. Они давно уже не спали. Лиза догадывалась, нет, она была почти уверена, что у мужа кто-то есть, но спросить напрямую не решалась. Ну узнает она правду, и что дальше? А два дня назад Денис пришёл домой и сказал, что уходит, что любит другую женщину, что и так слишком долго терпел. - Что терпел? – не выдержала Лиза. - Тебя терпел. Ты себя в зеркало видела? - Он поморщился и отвернулся. От его слов Лиза потеряла дар речи. Да, после родов она немного поправилась, но раньше мужу это даже нравилось. Он говорил, что ей идет, что она выглядит аппетитной. Но это было раньше. Неужели дело только в этом? Так она похудеет… - А как же мы? А Матвей? – спросила Лиза, сдерживая рвущиеся наружу слёзы. - А что Матвей? Ты мать, он останется с тобой. - Ты обещал на Новый год подарить сыну железную дорогу, - голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций и слёз. - Достала ты уже своей железной дорогой. Сказал же, купи сама. Я что, мало денег тебе даю? – Денис уже кричал. Лиза сделала глубокий вдох, гася истерику. - Дело не в деньгах. Ты обещал… Денис вышел из комнаты и вернулся с большим чемоданом, открыл шкаф и стал кидать в него свои вещи. - Ты вот так возьмёшь и уйдешь? А как же Новый год? - Достала ты меня, понимаешь? Новый год с твоими салатами достал. Сколько раз говорил, что нечего обжиралово устраивать ночью. Худеть надо. - За что ты так со мной? Ты хоть придёшь поздравить Матвейку? – спросила Лиза упавшим голосом. Денис закрыл чемодан, застегнул молнию и опустил его на пол. - Деньги буду на сына перечислять, сколько положено, - сказал он и направился к двери. - Денис… Хлопнула дверь, щёлкнул замок. «Он любит другую, он ушёл…» - молотом стучало в голове. *** Прорыдав всю ночь, утром Лиза встала в подавленном настроении. Накричала на сына, что медленно одевается. До самого садика шли молча. Только вечером, по дороге домой из сада он снова спросил про железную дорогу. По дороге за сыном Лиза зашла в магазин, чтобы не тащить его с собой. Зима, простудные заболевания, грипп, не хватало ещё, чтобы он заболел на праздники. Теперь тяжёлый пакет с продуктами оттягивал руку. - Мам, а мам, - дёргал Лизу Матвейка. - Хватит! – прикрикнула она на него. – Сколько можно ныть? Матвейка замолчал и обиженно засопел. Он подумал, что снова сделал что-то не так, поэтому мама злится на него. Крепился, чтобы не заплакать. Если разревётся, будет ещё хуже. Лиза понимала, что зря сорвалась на сына, он не виноват. А разве она в чём-то виновата? Лифт, как всегда, не работал, пришлось подниматься на седьмой этаж пешком. Матвей устал, шёл медленно, будто специально. - Матвей, шевели ногами. У меня сумка тяжёлая, пальцев уже не чувствую, а ты еле плетёшься… - с раздражением прикрикнула на сына Лиза. Понимала, что зря она так, но не могла справиться с нахлынувшим раздражением. Где-то на верхних этажах послышались голоса, хлопнула дверь, кто-то торопливо спускался по лестнице. - Мама, смотри! Дед Мороз! – воскликнул Матвейка. Лиза подняла голову и увидела, что навстречу им действительно спускается Дед Мороз в красной длинной шубе, в шапке и с белой кудрявой бородой. Она прижалась к стене, пропуская его. Дед Мороз поздоровался и прошёл мимо них с Матвейкой. - Мам, может он к нам приходил, а нас дома не было? – спросил Матвейка. - Он не к нам приходил. На восьмом этаже живёт девочка маленькая, - устало ответила Лиза. – Пойдем скорее, сил нет уже, рука сейчас отвалится. - Мам, а если он больше не придёт? А как же железная дорога? Лиза сжала зубы, чтобы не накричать на сына. Вчера она заезжала в «Детский мир». «Утром последнюю дорогу продали», - сказал продавец. Если заказать дорогу через интернет, доставят только после праздников. «Зря понадеялась на Дениса, надо было раньше самой купить», - запоздало сожалела она. Лиза задыхалась в зимнем пальто, ручки пакета до боли врезались в кожу пальцев, она чувствовала, что сейчас разрыдается. - Подождите, - раздался за спиной голос. Лиза остановилась и обернулась. Дед Мороз поднимался за ними. Она невольно напряглась. Он остановился на две ступеньки ниже, их глаза оказались на одном уровне. «А он совсем молодой», - подумала Лиза. - Что вам нужно? – спросила она, размышляя, хватит ли у неё сил поднять пакет повыше и отбиться им от Деда Мороза. - Извините, я услышал ваш разговор… Не успела Лиза ответить, как он забрал у неё пакет. Она не почувствовала страха, лишь облегчение. Матвей молчал и во все глаза смотрел на Дела Мороза. - Тебе сколько лет? – спросил его Дед Мороз. - Шесть, - бойко ответил мальчик. - А зовут тебя как? - Матвей. - Так ты уже большой, Матвей. А если большой, то нужно маме помогать. Вон какой у неё пакет тяжёлый. - А как? Я же маленький. - Очень просто. Не расстраивай маму, слушайся и не отставай. - И тогда ты подаришь мне железную дорогу? - Ты хочешь железную дорогу? – спросил Дед Мороз. - Да, разве ты не получил моё письмо? Мы с мамой и адрес написали, чтобы ты не заблудился. - Матвей, пойдём, - позвала Лиза. Она остановилась у своей двери. Когда подошли Дед Мороз с Матвеем, она забрала у него пакет с продуктами. Он снова оттянул ей руку. - С наступающим Новым годом. – Дед Мороз торопливо пошёл вниз. - Спасибо, - крикнула ему вслед Лиза. Когда Матвей уснул, Лиза снова сидела на кухне и плакала. В субботу она собрала искусственную ёлку, и они с Матвеем нарядили её. После обеда Матвейка уснул, Лиза тоже прилегла на диван, но только стала проваливаться в сон, как раздался короткий звонок. Так обычно звонил Денис, когда забывал ключи. Лиза вскочила и бросилась в прихожую. Но на пороге стоял Дед Мороз. -Я не заказывала… - начала Лиза. - Я знаю. Мы вчера с вами встретились на лестнице, я помог вам поднять пакет, помните? Вот, - он протянул ей довольно большую коробку. - Что это? - Ваш сын сказал, что хочет железную дорогу. Положите ему под ёлку. Лиза стояла в нерешительности и смотрела на коробку. - Возьмите. Просто так. Понимаете, я купил сыну, он должен был приехать, а жена позвонила и сказала, что не сможет привезти его. А чего она будет лежать? Берите. - Я сейчас вам деньги отдам… - Лиза потянулась за сумочкой. - Не надо денег, это подарок от Деда Мороза. – Он поставил коробку у стены и быстро ушёл. Лиза заперла дверь, с опаской открыла коробку. В ней действительно оказались детали железной дороги и два поезда. Тридцать первого Лиза вечером с трудом уложила Матвея спать. Только напугав, что пока он не уснёт, не придёт Дед Мороз и не положит под ёлку подарок, удалось уговорить его лечь в постель. Она убавила звук телевизора до минимума, веселье на экране раздражало. Потом положила под ёлку подарки для Матвейки. Денис так и не позвонил, не поздравил сына с Новым годом. Лиза решила, что дождётся боя курантов и тоже ляжет спать. Вдруг в дверь постучали. Лиза прислушалась, не показалось ли. Стук повторился. Это Денис! Лиза торопливо пошла открывать дверь. Но на пороге снова стоял Дед Мороз. Шуба распахнута, шапка еле держалась на затылке, борода висела под подбородком. - Извините, я был тут рядом на копор… кор-по-ра-ти-ве, - по слогам выговорил он. - А дома… - Он махнул рукой. Можно к вам? Лиза не знала, что делать. Первой реакцией было захлопнуть дверь. Не хватало ещё пьяного Деда Мороза. А если он станет звонить, разбудит Матвейку? - Понимаете, тяжело возвращаться в пустую квартиру после праздника… - Проходите. – Лиза отошла в сторону, впуская его. Он снял шапку, бороду, красный халат. Белые пушистые брови, красные щёки и кончик носа смешно смотрелись без бороды. И Лиза рассмеялась. - Умойтесь, я пока чайник поставлю, - сказала она и отвела мужчину в ванную. Пока он смывал грим, Лиза согрела чайник, достала из холодильника баночку красной икры и сделал бутерброды. Когда он вошёл в кухню, Лиза увидела довольно симпатичного молодого мужчину чуть старше её. - Чай или кофе? – спросила она. - А есть что-нибудь покрепче? - Вам не хватит? – усмехнулась Лиза. - Вы правы, тогда кофе. Они сидели на кухне и Сергей, так звали на самом деле мужчину, рассказал, что с детства мечтал стать артистом, но не поступил в театральное училище. После армии не стал пытаться, устроился фотографом. Друг попросил помочь ему, поработать Дедом Морозом в новогодние праздники. Неожиданно понравилось, и вот уже четвёртый год он подрабатывает Дедом Морозом, ездит по адресам, на детские утренники и корпоративы. Жена не одобряла, называла его клоуном и неудачником. Два года назад они развелись, она вышла замуж за шведа и увезла с собой сына. - Когда я подписывал разрешение на выезд сына, она обещала, что будет привозить его. А теперь отказалась. - А сколько вашему сыну лет? - Девять. Он, наверное, этого шведа папой называет. А у Матвея есть отец? - Есть. Детей ведь не в капусте находят, - сказала Лиза. – Он ушёл от нас неделю назад. Сказал, что полюбил другую женщину. Матвей думает, что он уехал в командировку… Новогодняя ночь подходила к концу. Сергей окончательно протрезвел. - Мне пора. Спасибо тебе большое. – Они давно перешли на «ты». - За что? - Что впустила. Знаешь, время такое, люди даже Деду Морозу дверь не открывают. Честно, было у меня однажды такое. Женщина сделала заказ, сама ушла, а бабушка не впустила меня к внуку. Лиза улыбнулась. - Завтра у меня ёлка с утра и всё, весь день свободный. Может, сходим на каток или в кино? С Матвеем, конечно. - Я не знаю… - Пойдём. Не сидеть же дома в праздники. - Хорошо, - согласилась Лиза. - Я завтра позвоню, когда освобожусь. Номер скажи. Сергей ушёл, Лиза выключила телевизор, ёлочную гирлянду и легла спать. В эту ночь обошлось без слёз. На следующий день они все вместе ходили на каток. Матвей был счастлив! Счастье началось с утра, когда он проснулся и увидел под ёлкой коробку с нарисованной на ней железной дорогой. - Может, зайдёшь к нам, поужинаем вместе? – предложила Лиза после катка. - А может, лучше в кафе? - В кафе! – обрадовался Матвей. Все новогодние каникулы они куда-то ходили, даже на ёлку, на которой Сергей снова был Дедом Морозом. Матвей не узнал его. - А где вы живёте летом? - спросила он. - Здесь. Летом я работаю фотографом. Хочешь, вас с мамой сфотографирую? Когда закончились новогодние каникулы, заявился Денис. Выглядел он не лучше побитой собаки. - Лиз, прости меня. Я запутался. В общем, ничего у меня там не получилось. Можно мне остаться? Месяц назад она была бы рада. А сейчас… - Так просто? И тебя больше не воротит от моего вида? – спросила она. - А ты изменилась. Я был не прав. Но я же попросил прощения. - Я не могу забыть, понимаешь? - У тебя кто-то есть? Лиза молчала. - Понятно. - Денис помедлил, встал и ушёл. Лизе было его не жалко. Не могла она простить его, не могла и всё. Если бы он любил её, то не ушёл бы от них с Матвеем. И Сергей был тут ни при чём. Или при чём? Лиза больше не плакала. Сергей сделал много её снимков. Глядя на них, Лиза не верила, что красивая женщина на них – это она. Лиза боялась загадывать, что будет дальше. Она ещё не развелась с мужем, не готова была к новым отношениям. Просто они с Сергеем помогли друг другу пережить это новогоднее время, спасли друг друга от одиночества. Но не случайно он появился в её жизни именно в Новый год. Ведь Новый год – время чудес… Автор: Живые страницы. Спасибо, что прочитали этот рассказ 🎅 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

- Ну что, звоню в дом малютки, - распорядилась директор, взглянув на малыша и вздохнув. Не каждый день деток подбрасывают, а все равно, тяжко как-то на душе, привыкнуть невозможно. - Хоть бы узнать, чей он, - смахнув слезу, сказала Нина Борисовна. - Ага, размечталась, - усмехнулась завхоз тетя Шура, - ищи теперь ветра в поле, давно и след простыл… - Ну, так можно поспрашивать, городок у нас небольшой… - А может это и не наши вовсе, может заезжий кто, всю округу что ли опрашивать… Но историю с подкинутым младенцем пытались все же раскрыть в том далеком 1968 году: и справки наводили, и у людей спрашивали, но никакого следа не нашли, как будто и в самом деле, аист принес, бережно оставив на крылечке местного детского дома. Через три года, из дома малютки мальчик поступил под фамилией Лёня Теплов в тот же детский дом, на крыльце которого его нашли. Кто и по какой причине дал ему это имя и фамилию, Нина Борисовна не знала. Он с интересом смотрел на всех карими глазками, хлопая от удивления ресницами. Светлые волосики уже отросли порядком, и воспитатель первым делом решила подстричь мальчика покороче. - Ничего, Лёнечка, глядишь, не задержишься у нас, может, найдутся тебе родители. Но почему-то усыновить Лёню не торопились. Так бывает: не складывается. Даже двум братишкам-двойняшкам быстро нашлись родители, а Лёне уже пять лет исполнилось, а он все в детском доме. Когда Лёня пошел в школу, то вместе с первыми буквами и стихами пришло понимание того, что у некоторых сверстников находятся родители, а у него – нет. А еще по праздникам или в выходной приезжали бабушки или другие родственники, подкармливая своих, оставленных в детдоме деток вкусностями, и они (дети), шурша обертками, взахлеб рассказывали, кто к ним приезжал из родственников. Даже непутевым мамочкам дети были несказанно рады, прижимаясь к ним и заглядывая в глаза, в надежде, что заберут домой. И только к Лёне никто и никогда не приходил. - Безродный, - вздохнув, говорила завхоз тетя Шура. – Надо же так, никаких следов, откуда привезли и кто подбросил… Нина Борисовна, жалея мальчишку, приносила иногда гостинцы, особенно по праздникам, когда родственники приезжали к детям. Тогда и передавала Лёне печенье с конфетами, или фруктами. И воспитатель не скрывала, что гостинцы от нее, а мальчишка с пониманием смотрел, и с гордостью нес подарки, ощущая, что он почти как все. У Нины Борисовны давно была семья и двое детей. Она сразу знала, что работая здесь, не будет усыновлять или удочерять, как бы ни запал ребенок в душу. Они так с мужем решили. Но в заботе и в душевности отказать не могла, проявляя любовь, а иногда и строгость. И все равно многие звали ее мамой. И не только ее. Не имея возможности произносить это простое слово из четырех букв, чтобы обратиться к близкому человеку, они называли своих воспитателей, нянечек, и тем самым хоть как-то компенсировали естественную потребность в родителях. Вот и Лёнька звал мамой Нину Борисовну, и уже смирился, что у него нет родителей, и вряд ли когда-то будут, - четырнадцать ему уже. С самыми отчаянными детдомовцами он совершал налеты на огороды местных жителей, тормоша ранетку и собирая огурцы за пазуху, а потом им влетало, как говорила тетя Шура, по первое число. Теперь уже ершистого Лёньку могла вразумить только Нина Борисовна. Он опускал голову, когда она стыдила его, отчитывала и призывала взяться за ум. А сама в душе понимала, что есть у парнишки затаенная обида, что никто не взял в семью, что родственников нет, или, может быть, есть, да они не знают про него, или не хотят знать. - Я хочу, чтобы ты человеком стал,- внушала воспитатель. - А зачем? – Лёнька поднимал на нее взгляд своих теплых карих глаз, и вопрос его звучал как-то равнодушно. – Все равно безродный… - Это кто тебе сказал? - А что – не так что ли? - Ты вот что, сначала восьмой класс закончи, в училище поступи, профессию получи, а потом уже распоряжайся своей жизнью, потом сам решишь, захочешь ли ты безродным остаться или род свой строить… - А как это – род свой строить? - А это когда семья своя… у тебя она с нуля, считай что будет, так что ответственность на тебе, Лёня, большая. Может быть, благодаря неравнодушным нравоучениям Нины Борисовны Лёнька окончил восемь классов, поступил в училище, и в восемнадцать получил крохотную комнату в общежитии от завода, на который устроился слесарем. Тогда и открылся новый талант парня: виртуозно играть на гитаре. - Спой, Лёнька, - просили ребята с соседней комнаты. И Лёнька, сначала неуверенно, а потом смелее начинал петь про «Завируху» и про то, что «такого снегопада не знали здешние места». Потом детский дом стал приглашать выступить на праздниках, а после концерта окружив, просили спеть еще. Песня помогла ему и в армии, когда в минуты отдыха, напевал «про солдата, который идет по городу». И вообще, с песней ему как-то легче стало жить. ____________ В Наташу он влюбился сразу, как только отслужил. Вернулся в городок, в котором вырос, и на другой день, на танцах, заметил девушку в синем платье. Уже потом, когда познакомились, она призналась, что тоже сразу заметила его, но делала вид, что не видит. Весенними вечерами они гуляли по улицам города, и Лёнька, обычно, прихватывал гитару, находил свободную скамейку и всю ночь готов был петь Наташе репертуар любого советского певца. Но больше всего ему и Наташе нравились лирические песни. Он много рассказывал про армию, про свою работу и совершенно ничего про детский дом. Он вообще боялся заводить это разговор. - А почему ты в общежитии живешь? – спросила Наташа. Лёнька сразу сжал губы, не торопясь с ответом. - Разве ты не местный? - Почему? Местный я, здесь вырос. Девушка не сводила с него глаз, и он понял, что она ждет ответ. И сейчас, может, настал момент истины, и от того, что он скажет, зависит его дальнейшая жизнь. Он знал, что раньше ребята привирали о своей жизни, придумывая благородные причины, по которым от них отказались. И такой соблазн возник и у Лёньки. Именно сейчас рассказать красивую историю про свою судьбу, тронуть сердце девушки, восхитить ее… Лёнька молчал. - Детдомовский я, - наконец сказал он, и это признание далось ему с трудом. - Так ты из нашего местного детдома? - Ну да, вырос там. - А родители? А родственники? - Не знаю. Меня подбросили… - Как это? – испуганно спросила девушка. Он стоял перед ней, любуясь ее лицом, ее светлыми волосами, собранными в хвостик, ее челкой, ровно подстриженной, и словно прощался с ней. Когда был маленьким, приходили семейные пары, смотрели на него, и ему казалось, что его скоро заберут домой. Но время шло, а за ним никто не приходил… И сейчас он испытывал знакомое чувство: теперь Наташа знает все и попросту повернутся и уйдет от него. Навсегда уйдет. - Ну, вот так со мной случилось. Говорят, я безродный, ну, в общем, родителей нет, точнее они есть, только неизвестно, кто они и где они. Короче, не знаю... мне теперь остается свой род строить. Наташа, я тебя всю жизнь любить буду…останься со мной… Она осталась с ним, хотя и была обескуражена историей его рождения. Но это сначала. А потом привыкла, как будто и не было ей дела, кто его родители. Они гуляли летними ночами, мечтая о будущем. Лёнька строил планы о семье, и от того внутри было легкое подрагивание, ведь у него никогда не было семьи, он вообще не знал, как это – жить в семье. ___________ - Заходи, Тома, как раз новость узнаешь. – Надежда Николаевна, мама Наташи, встретила старшую сестру Тамару. – Наташка-то у меня, замуж собралась. - За кого? - А ты у нее спроси, огорошила меня с утра, сижу и в себя прийти не могу. - Мам, ну ты хоть бы взглянула на него, Лёня хороший. - А и правда, сестра, ты чего в штыки сразу? – удивилась Тамара. – Девке двадцатый год, пора вроде… - Так у жениха родителей нет. И неизвестно, кто они… безродный жених-то, - сообщила Надежда. Тамара с испугом взглянула на племянницу. – Парней разве не было? Правда, Наташка, может, повременишь, найдется тебе еще парень… Наташа повернулась и стала смотреть в окно, поняв, что теперь и тетя Тамара на стороне матери. Следом за Тамарой пришел старший брат ее покойного отца. – Чего такие смурные? – спросил он с порога. - Проходи, Вася, ты теперь Наташке моей, считай что, за отца, вразуми ее… замуж собралась. - Ну, так и что? Раз единственная дочка, так и замуж ей не надо выходить? - Надо! Только за кого? С безродным связалась… вот я и против. Василий сел на стул, закинув ногу на ногу, привычным движением пригладил усы. – Ну а сам-то парень как… путный хоть? - Путный, дядя Вася, путный, - затараторила Наташа, - скажи ты ей, пусть хоть познакомится, он хороший… - Не буду я знакомиться, - сразу сказала Надежда, - против я. - Да и Тамара против, и ты, Василий, поддержи нас, вразуми девку… был бы Гриша жив, также бы сказал. Василий кашлянул осторожно, словно требовалось горло прочистить. – Ну как знать, может Гришка тоже самое сказал бы: взглянуть на парня. - Брось ты, Василий, не придумывай, лучше поддержи меня… не хочу, чтобы замуж за безродного выходила, мало ли у нас парней, найдется еще. Василий снова кашлянул. – Ну, так-то – да, мать твоя, Наташка, права. Но с другой стороны, если войну взять, так сколь людей потерянных было, считай что безродных… а выросли, людьми стали… - Ну, так то война, - возразила Надежда,- чего сравнивать времена. - Времена разные, а жизнь одна, - глубокомысленно сказал Василий. – Взглянуть-то можно на парня… - Не собираюсь на него смотреть,- решительно заявила Надежда, и Тамара поддержала ее. _________________ - Леонид, ты ворон считать будешь или работать? – спросил бригадир дядя Коля. – Какой-то ты сегодня несобранный… чего случилось? - Да так, нормально все. - А ему невесту не отдают! – Ляпнул Вовка Замятин. Дядя Коля ничего не сказал, а в перерыве, участливые мужики уже раздавали советы. – Да укради ты ее, - сказал тот же Замятин. - Молчи, за умного сойдешь, - сказал дядя Коля, - с такими советами и врагов не надо. - Он подошел к Леньке, хлопнул по плечу. – Раз ее мамка не желает с тобой знакомиться, значит надо мамку покорить, как вершину Казбек. - Ты чего, дядь Коль? Ты о чем это? - Да не пугайся так, я же не предлагаю тебе на мамке жениться… я тебе предлагаю расположить ее к себе. - Как расположить, если она видеть меня не хочет? Легче Наташу уговорить уехать вместе… - Это успеется, ты все же попробуй с будущей тещей договориться. - Как? - Да вон хоть на гитаре ей сыграй, ты же поешь, как Ободзинский… - Да, ладно, скажете тоже… - Ну ладно, чуть слабее Ободзинского… а все равно попробуй… - А как? Где? - Возле ее дома… ну, например, «Ми-иилая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою» - напел бригадир, хоть и не обладал вокальными данными. Вовка Замятин стал хохотать, схватившись за живот: - Вот это картина! «Милая» - к теще значит… - Правда, дядь Коля, как-то нагло будет, - смутился Лёнька. - Я тебе, Леонид, совет дал, а уж какую песню петь, сам выбирай. ________________ Хорошо, что Наташа жила на втором этаже, если бы на пятом, то пришлось бы на весь двор гитарой бренчать. Лёнька, касаясь струн, не без волнения, уставился на окна Наташи, приготовив репертуар Юрия Антонова. Уже было девять вечера – то самое время, когда все дома, но еще не легли спать. - Наташа, иди сюда! – Надежда вышла на балкон, услышав молодой приятный голос. – Это твой ухажер? – строго спросила она. - Мам, это Лёня, но я, честное слово не знала, что он придет. Я сейчас выйду... -Сиди! Я вот лучше милицию вызову, чтобы не горланил под балконом. Ленька как будто почувствовал, что говорят о нем… вдруг запел совсем не то, что приготовил: «Ми-иилая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою». – Голос Лёньки полетел по двору, как птица, вызвав любопытство у соседей. - Ах ты, паразит, - Надежда, забыв про милицию, вцепилась взглядом в нарушителя тишины. А он продолжал петь, да с таким чувством, будто эта песня была у него последней. - Это ты ему сказала? – спросила она Наташку. - Что сказала? - Не прикидывайся, - строго одернула Надежда, - все ты знаешь. Это ты сказала, что папка твой покойный песню эту мне пел по молодости… - Мам, да я и не знала, первый раз слышу, чтобы папа тебе этот романс пел. - Разве я не говорила? - Нет, конечно. - Надежда Николаевна, здравствуйте! – Крикнул Лёнька, набравшись смелости. – Какую вам песню спеть? Заказывайте! Или может вместе споем? - Вот же, наглец, весь дом поднимет, - она повернулась к дочери, - зови этого безродного, пусть поднимется, посмотрю, что это за «соловей»… *** С того времени прошло больше тридцати лет. Леонид Иванович давно уже не тот стройный юноша, теперь он раздобрел, как говорит Наташа, на тещиных блинах. Да и волосы стали гораздо реже, а голос остался тот же – мягкий, приятный голос, обволакивающий своей теплотой всех, кто его слушал. Они давно поменяли тещину квартиру на частный дом, где Леонид Иванович своими руками сделал пристройку, поставил баню, где теперь есть огород и сад, посаженный им. А еще веранда, на которой собираются вечерами семьей. Сын Тепловых уже давно взрослый, женился, и временами «подкидывают» с женой внука на радость дедушке с бабушкой и прабабушке Наде. И растут в саду деревья, которые сажал вместе с сыном, а потом и с внуком: - Вот, Никитка, смотри, это твое деревце будет, - говорил он внуку, - ты будешь расти и оно будет расти. А потом твои дети деревца сажать будут… Теща, несмотря на преклонность лет, по-прежнему командует, покрикивая на зятя. – Леня, лестницу-то убери, чего она тут стоит… - Да, мам, сейчас уберу, один момент, - и он бежит выполнять задание. Больше всего ему нравится называть ее мамой, вкладывая в это слово всю нерастраченную сыновнюю любовь и заботу, которую он щедро дарит любимой жене и теще. А Надежда Николаевна идет ставить на стол любимые блюда зятя, стараясь накормить вкуснее и сытнее. А потом они споют вместе, когда Леонид возьмет гитару. И еще она обязательно попросит, чтобы спел ее любимый романс: «Ми-иилая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою». Автор: Татьяна Викторова. Спасибо, что прочитали этот рассказ 🎅 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

🙅☝😟

«Кофе, Лёшенька, следует покупать только в кофейнях, и не абы каких, а проверенных. Кофе должен бодрить, иметь приятный вкус, сбалансированный и не пережжённый! Учу тебя, учу…» — на этот моменте она обычно махала рукой и отворачивалась. Она от него вообще всегда отворачивалась. Чуть что не так, губы надует, затылок свой развернет, дышит так тяжело, будто стометровку пробежала без подготовки, сопит. Ну как ребенок, ей богу! Нельзя что ли сказать, что не так, что опять не срослось, не сложилось, чем прогневал он, Алешка, свою королевишну. Но надо же держать паузу, мхатовскую. А еще лучше такую, что и сама она, Нина, забывает, на что обиделась… Вот и сейчас, стоило Алексею прийти домой, Нина встретила его на пороге, тяжело вздохнула, не здоровается. Что такое? Что опять неблагополучно?! — Ниночка, милая, а я нам тортик купил! — попытался обрадовать девушку Алеша. Ну уж куда там… Торт отправился на балкон. Хорошо хоть не в окно. Она даже не оценила, что он с вишней, ее любимый. И Алеша любимый дома, уставший, замотанный, вон, пальчик на работе порезал, кое–как изолентой замотал… Синей… — Нина, что опять? Молчит. Только выключателем на кухне пощелкала. Лешка нахмурился, потом хлопнул себя по лбу. Лампочки! Он обещал купить лампочки! А они какие–то особенные, их в ближайших магазинах не продают, надо ехать в строительный. — Нин, — вкрадчиво сказал мужчина, подошел к девчонке, провел руками по ее плечикам. — Нин, а давай ужин при свечах организуем? Ты, я, пламя… А потом… — Он поцеловал её в шею, она поежилась. — Потом и мы будем пламя. Жаркое, нежное, а? — Да? — взметнулись вверх ее бровки. Похоже, Нина уже стала пламенем, только не совсем нежным. — А мне этот самый ужин впотьмах делать? Ты изоленту на всех привез? У меня десять пальцев, все придется заматывать! Да и ужин я готовить не буду. Тебе бы только брюхо набить. А где ты был? Всё это время где был? Она с силой толкнула кухонный ящик, тот захлопнулся, зазвенели вилки. Алексей вздохнул. А вот достало. Всё это достало! Жизнь эта уже в печенках сидит! Вот хорошо было одному, ой, как хорошо! Ниночка иногда только приходила в его берлогу, хлопотала, ухаживала, стряпала разные вкусности, а потом уходила. И никто не ссорился. А теперь… Переехала, сказала, что замуж за него не пойдет, так поживут. Алексей, было, возмутился, хотел стать, так сказать, полноправным собственником своего семейного счастья, но Нина только рассмеялась: «Ты чего?! Я свободный во всех отношениях человек! Так что или живу, или разбежимся!» И вот теперь этот свободный во всех отношениях человек что–то кричала, топала ногами, потом стала говорить какие–то гадости про Алексея как мужчину. Да ничего он не может, да по хозяйству полный ноль, да плинтус в гостиной починить не в силах, да… У них с Ниной давно не ладилось. Но разойтись было как–то жалко, признать, что любовь ушла, значило поставить точку, а это всегда нелегко… Хватилась оба за соломинку, вели себя, как обычно, как должно в ситуации почти жены и почти мужа, а искры не было и в помине. Алексей ощущал это меньше, Нина чувствовала остро, явно, от этого она и нервничала… — Да пошел вон! — припечатала она в конце, отвернулась. — Надоело! Всё. Уходи. Я не могу дышать рядом с тобой! Повисла пауза. Казалось, даже воздух в легких застыл, сжался. А потом Лешка схватил с тумбочки барсетку, снял с вешалки свою куртку, добротную, кожаную, с мехом внутри, и ушел, хлопнув дверью. — Лёша! Ты куда на ночь глядя?! — выскочила за ним в одном тонком халатике Нина, сбежала по лестнице, топая каблучками своих модных, с пушистыми помпонами тапочек. — Алексей, вернись! Я сказала, вернись!! — Я пошёл вон! — гаркнул тот и нырнул в снегопад… Долго пробирался по пробкам к окраине города, где раскинулся огромным, горящим тысячами огней космическим кораблем строительный магазин «До лампочки». Здесь было всё от шурупчика до досок и ванных. И лампочки были. Алеша походил по залу, поглазел на газонокосилки, примерился к одной, решил, что купит себе такую на дачу, потом свернул в электротовары. О Нине старался не думать. Она свободный человек, он тоже. Так и пусть. — У вас только лампочки? Сколько? — устало спросила кассир. — Пятьдесят, — с каменным лицом ответил мужчина. — Про запас. Кассир кивнула, сложила всё в пакет, улыбнулась дежурной улыбкой, пожелала хорошего вечера. — Ага! Очень хорошего! — кивнул ей Алеша. — И вам. — Ой, спасибо, — вдруг совсем не по–дежурному засмущалась кассир. Сегодня она поедет к подруге, они будут пить вино, есть виноград и сыр, смотреть любимые комедии и хохотать… … Допив отвратительный кофе, Алеша заметил справа какое–то суетливое движение. У внедорожника копошились двое, кажется, мужчина и женщина. Мужчина кричал, размахивал руками и хлопал дверцей машины, а женщина судорожно вынимала из багажника какие–то коробки, потом бросала это занятие, вешалась на шею к мужчине, что–то говорила. Тот ее отталкивал, опять хлопал дверцей и бил ногой по колесу. Лёша наблюдал, как растет гора вещей рядом с женщиной. Коробки и свертки лежали прямо на снегу, сверху их тоже уже накрывал снег, а мужчина прыгнул на водительское место, ударил по газам и, обдав растерянную спутницу грязным талым снегом, укатил в неизвестном направлении. Женщина сначала всё смотрела ему вслед, потом наклонилась и подняла что–то с земли. Цветок в горшке. Какой–то экзотический цветок. Она спрятала его под курточку, как птенца, приподняла воротник. Минуты через две она стала куда–то звонить, видимо, вызывала такси. Но безуспешно. Покупки уже превратились в одну монолитную горку снега, женщина, замерзая, начала притоптывать. Алеша хотел уже поехать домой, но тут Нина прислала сообщение, грубое, нехорошее, в конце желала всех благ. Мужчина бросил телефон в бардачок, включил навигатор и подъехал к озябшей незнакомке. Опустив стекло, он поинтересовался: — Вас подвезти? Что же вы такси не вызовите?! — А? Что? — женщина сняла с головы капюшон, отогнула «ухо» своей шапки. — Извините, вы мне? — Вам. Я могу вас подвезти, — сам себе удивляясь, сказал Алеша. — Нет–нет, не нужно… — замялась она. — Это далеко. Даже таксисты не хотят меня туда везти. Я как–нибудь на автобусе… Оба посмотрели на груду вещей. Женщина обреченно вздохнула. — Я вам заплачу. Вы скажите, сколько, у меня есть деньги! — чуть не плача пробормотала она. — Но это далеко. Очень. Вам, наверное, будет неудобно! Алексей вышел из машины, открыл багажник. Поискав кармане перчатки и поняв, что потерял их где–то в магазине, плюнул, полез в сугроб голыми руками. — Да, да… Там коробки. Очень хрупкое… — всё мешалась ему женщина. — А тут люстра. А здесь посуда. А вон там… — Сядьте в машину! — велел ей Алексей. — Просто сядьте. Там работает печка, вам будет тепло и уютно. Женщина пожала плечами, кивнула, полезла в салон, потом сдала назад. — А можно я на переднее сидение сяду? Дорогу буду показывать… — Можно! — подняв что–то тяжелое, опять рявкнул Алеша. — Суета сует! — добавил он. Так любила говорить его бабушка. Когда всё было спрятано в багажник и навалено на задние сидения, Алеша отряхнулся от снега, сел на водительское кресло, похлопал ботинками друг о друга, как в цирке морж ластами, захлопнул дверцу. Стянув шапку и взъерошив волосы, он повернулся к пассажирке. — Куда вам? — В Чаны… — тихо ответила она. — А вас, наверное, ждут дома… — Чаны? Не ждут меня. Так… Так… — Он искал эти проклятые Чаны в навигаторе, тот зависал, но наконец проложил хитрый, витой маршрут. Алексей присвистнул. — Я же говорю, это далеко. Такси отказывались ехать, потому что далеко. И вам неудобно, да? — опять залепетала женщина, потом вытащила из–за пазухи свой цветок, замолчала. Она так на него смотрела, как на ребенка, как на первенца, которого родила в муках, а теперь любуется. Алеша прищурился, рассмотрел. Каланхоэ. Мало кто из мужчин разбирается в цветах, но Лешина мама держала когда–то магазин, сын ей помогал, вот и выучил, что да как. — Любите их? — кивнул он на цветок. — Капризные. Надо держать в темноте определенное время, а то не зацветут. — Да, спасибо, что предупредили. Но это не мне. Маме. Она давно хотела… — пожала плечами женщина. — Меня Светланой зовут. — Алексей… Из Москвы выбирались долго. Алеша молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, Света смотрел в окошко, вздыхала. Потом ей кто–то позвонил. Она аккуратно поставила горшок с цветком на колени, ответила. — Мамочка! Привет. Я еду. Я буду нескоро, дороги замело совсем. Ты не скучаешь? Алеша услышал, как в трубке что–то пропищало, покосился на Свету, но та совершенно спокойно кивнула, улыбнулась. — Ну и отлично. Ты включи пока себе что–нибудь. Только не работай, я тебя прошу. Надо отдыхать. Ты просто испортишь глаза! А я везу тебе сюрприз! Ты жди, пожалуйста, хорошо? Трубка опять ответила писком. — Целую, мамуля! И… И ты не жди нашу машину, пожалуйста. Петя забрал ее. Я потом расскажу. Пока, мамуля! Светлана убрала телефон в карман. Алексей кашлянул, потом спросил: — Значит, в Чанах живете? Это город? — Нет. Поселок городского типа. Смешное, нелепое название, согласна. Но что же делать… Чаны так Чаны. Алексей покачал головой. Он не очень любил быть за городом. Не любил дачи, деревни, поселки, мелкие городишки. «Это снобизм, Алеша! — всегда твердила ему Нина. — Там тоже живут люди, там много хороших, красивых зданий, это тоже исторические места!» Алексей кивал, но ничего не мог с собой поделать. Нина не понимала, что он так не любит в этих покосившихся, с облезлыми стенами домах, в этих улицах, которые не знали, что такое новый асфальт и толстенные, широкие поребрики; что же такого плохого в притулившихся в самом тупичке церквушках и старых кладбищах. Нина думала, что Лёшка презирает их, смотрит свысока, кичась своим московским происхождением. А тут совсем другое… — Чаны… Как же вас в них занесло–то, а? — задал мужчина свой следующий вопрос. Ну никогда бы он не поверил, что Светлана в этих Чанах родилась и выросла. — О! Это долгая история. Я заметила, вам неприятно ехать туда? Я могу выйти, поймать попутку, — вдруг засуетилась Света, принялась застегивать курточку, поправила шапку. Её меховые «уши», как у спаниеля, упали вниз, когда она развязала узелок. — Да нет. Вот моя девушка, уже бывшая, надо аолвгать, тоже меня всегда упрекает, что не люблю за город выезжать. Да мне просто так жалко всех там, в этих городах, поселках, деревнях. Иной раз вообще непонятно, как там люди выживают, особенно в деревнях. Никаких коммуникаций, удобств, как в каменном веке. Ни больницы, ни магазина большого, чтобы там было всё, ни развлечений… Грустно. А еще грустно, когда дома красивые гниют, потому что никому не нужны. А поскольку я не могу это исправить, то и мучаюсь, стараюсь не ездить, не смотреть, не рвать душу. Мой отец был архитектором. Ну, конечно, занимался мелкими проектами, дачки строил, коттеджи, только иногда его привлекали его к коммерческим застройкам. У нас дома всегда было много книг по архитектуре, с фотографиями, чертежами. Усадьбы, купеческие дома, дома известных меценатов, просто затейливые постройки — я пересмотрел, кажется, всю нашу матушку–Россию, не выходя из дома. И всё это величие превращается в тлен. Папа очень переживал, организовывал какие–то сборы на восстановление, потом бросил, когда какая–то компания забрала все деньги и исчезла. И стал просто вздыхать, рассматривая здания на старых фотографиях. Вот и я заразился этой болезнью… Алексей замолчал, Света кивнула. — Ну, Чаны — это достаточно современный поселок при заводе. Завод, правда, уже не функционирует, а люди остались. У нас чистенько, одинаковые дома, одинаковые у всех шторки на окнах. Старинных построек нет. Хотя вру! У нас же есть церковь! От нее осталась, правда, только колокольня и пара–тройка стен, но… Моя мама любит ходить на это место, говорит, что там ее посещают самые светлые мысли и….и проходят обиды. Мне не помогает, а ей даже очень. — А есть на кого обижаться? — Алеша включил «дворники», потому что опять повалил снег. Впереди мелькали огоньки чужих машин, сзади рвалась куда–то машина Скорой. Алеша прижался к обочине, пропустил ее, потом опять вклинился в поток. — Извините, я видел, как тот мужик вас… Ну, из машины выволок, на снег ваши вещи бросал. Муж? Светлана сначала вспыхнула, отвернулась, ей было неприятно, что этот приятный молодой человек видел, как ее унизили, обидели, а она ничего не могла поделать. Но потом кашлянув, ответила: — Не муж. Брат. Младший. Да вы не поняли, ему просто нужна была машина. Его машину забрали, вот он и… Ерунда, одним словом. — Ерунда? — усмехнулся Алеша. — Вы меня, конечно, извините, но по–моему, с сестрами так не поступают. Да вообще ни с кем так не поступают. Неужели за счет вас… Светлана его перебила, отрицательно покачала головой. — Нет! Он просто так привык… Ну, что если ему что–то нужно, то он это получает. Так мы его воспитали. Сами виноваты. Он очень умный, образованный человек, он много умеет и знает… Он… — Свинья, — договорил за нее Алексей. — Самая настоящая. Я–то думал — супружеская склока, не влезал, а тут вон оно как… И зачем же вам люстры, сервизы и прочие ваши грузы? Ремонт? — В каком–то смысле. Моя мама писатель, не бог весть какой известный, но на кусок хлеба зарабатывает. У нас была в Москве квартира, на Зубовском бульваре, очень просторная, светлая. Напротив «РИА–новостей». Дом старинный, красивый. Мы часто с Петей, моим братом, гуляли по переулочкам, доходили до Нового Арбата, рассматривали там картины, людей. Петя очень любил глазеть на иностранцев. Они казались ему как будто инопланетянами. Очень его притягивали. Он хотел тоже, когда вырастет, ездить по другим странам, знакомиться с их культурой, бытом, стать вот таким же инопланетянином. Петя на десять лет младше меня, я его, считайте, вырастила. Я и родители, конечно. У Петьки было всё, все самые чудные игрушки, самые модные одежки, какие только можно. Он был нашим кумиром. — Собственный нагловатый божок, — не удержался Алеша, посигналил кому–то, свернул в крайний правый ряд, готовясь съехал с шоссе. — Нет–нет! Он просто нам всем очень дорого достался! Мама его родила, а он не дышал, понимаете? Совсем не дышал. Мама плакала постоянно, а мы с папой ничего не могли сделать. Врачи никаких прогнозов не давали, маму выписали, а его, Петю, — нет. Он два месяца лежал в больнице, боролся. Он болел какой–то вирусной инфекцией, кажется, стрептококком… Когда его выписали, мама опять стала такой, как раньше, она стала смеяться, писать. А до этого как будто таяла. Она ожила вместе с ним. И тогда я поняла, что если… — Если Петеньке будет хорошо, то и маме тоже. И тогда вы стали угождать ему, — перебил ее мужчина. — Что, это так очевидно? — грустно спросила Света. — Но это произошло как–то само собой. И я хотела, чтобы всем нам было хорошо… Я помогала ему с уроками, ходила на родительские собрания, потому что мама с отцом не могли, были заняты, возила в музеи, читала ему на ночь. И мама радовалась, какой у нас хороший Петя. Когда я… — А вы? Вам она не радовалась? — опять перебил ее Алеша. — Ну снова вы перебиваете… Радовалась. Но я же не умирала у нее на руках. Меня она не теряла. Я была надежным человеком, взрослым, самостоятельным. Вы думаете, что я должна ревновать? — Ага. Это было бы правильно, — кивнул водитель. В животе у него заурчало, он смущенно запахнул куртку. — Давайте включим радио? — предложила Светлана, улыбаясь одними уголками губ. — Дальняя дорога всегда хороша под звуки радио. Алешка мысленно поблагодарил ее за то, что помогает ему не смущаться. А в животе опять настойчиво заурчало. Он нажал кнопку на магнитоле, нашел, где передают джаз. — Вы любите такую музыку? — запоздало поинтересовался он. Светлана даже как–то растерялась. — Ну… Ну мы же в вашей машине, значит, главное, что любите вы, — простодушно ответила она. Она вообще всегда уступала, всем и всегда. Очередь ли это в кассу, борьба ли за должность на работе, конкуренция за последний оставшийся на полке товар, — Света лучше отдаст всё, лишь бы не устраивать сцен, не злить человека. Она считала, что все то, что ей причитается, все равно придет. Только нужно ждать. Она до сих пор занимала невысокий пост в компании, где работала с окончания института, потому что уступала. А вот сегодня уступила брату машину, хотя она ей была нужнее… — И вы всегда такая? — покосился на нее Алексей. — Извините, бесхребетная? Она могла бы обругать его, запустить в него цветком, приказать высадить ее в этом белом, без единого деревца поле, мимо которого они проезжали, обозвать, высказаться обо всех мужчинах и о нем, в частности, но она просто кивнула. Он даже опешил. — Вот прямо так? — его брови поползли вверх. — Так. Нинка бы его убила тут же, на месте, прямо за рулем, скажи он ей такие вещи. А эта Света просто признала, что готова терпеть поражение везде и всегда. — Треш! — пробормотал он. — Я всегда уступала маме, папе, Пете. Это же хорошо, когда в семье мир и благодать, когда не ругаешься, а дружишь! — смущенно добавила она, отвернулась. Она уступила братику свою комнату, съехала к бабушке, потом в общежитие. Она уступила матери, пошла в Политех, но всегда хотела быть химиком. Она уступила. Так было правильно. Так никто не ругался. И мама могла творить. — Понимаете, — решила она оправдаться. — Моя мама не может работать в злой, как она это называет, обстановке. Давайте, я включу радио погромче! — Лешкин живот урчал всё настойчивей. — Так вот, мама пишет, ей нужна благодать. Ну сложно разве это устроить? Мужчина покачал головой, пожал плечами. — Да что ж она такое пишет, что ей нужна благодать? Вы понимаете, что просто… просто стелетесь под их желания, под желания других людей! — Алексей развел руками. — А вы сами?! Вы же тоже живая, вы красивая в конце концов! Это ваши желания надо исполнять, в ногах у вас валяться! А этот брат Петр ещё тот змеёныш! И не просите, не остановлю я машину! — Мама пишет сказки, — тихо сказала Светлана. — Оно и видно! — не сдержался Алеша. — А вы ей жизнь, как в сказке, создали. Верно? Ну, признавайтесь, как так вышло, что с Зубовского бульвара вы перекочевали в эти ваши Чаны?! Там энергетический столб из космоса? Вдохновение межгалактическое что ли нисходит? — Не кричите. Я расскажу. Вы просите, я расскажу. — Вот опять вы уступаете? Ну поистине странная вы женщина! Другая давно бы обругала и надулась! А вы… — Так рассказывать или нет? — с вызовом уточнила Светлана. Ей как будто нужно было, обязательно нужно было выговориться, непременно! — Валяйте. Там, на заднем сидении, рядом с вашими кухонным скарбом и коробками шурупов лежит пакет с булочками. Будете? Хотя что я спрашиваю?! Ешьте, Света, булки, и рассказываете! И опять послушалась, про себя хихикнул Алеша. Ест… Ну и хорошо. Она красиво ест, приятно шуршит бумажным пакетом, старается не крошить. Уютно как–то. — Так вот, недавно умер наш отец, предварительно записав квартиру на Петеньку. Я не претендовала, пусть ему будет хорошо. И мы там все жили. А через полгода Петя вдруг поднял вопрос о том, что надо разменять нашу квартиру на две. Он у нас, знаете ли, любвеобильный, каждый месяц новая барышня. А их, этих барышень, надо куда–то приводить. Купить ему отдельную квартиру мы не могли, он сам тоже. Решили разменять. Он у нас юрист, сказал, что сам всем займется, а мы пока должны отдыхать. У мамы как раз вышла новая книга, я сопровождала ее в поезде с презентацией по Подмосковью, а когда вернулись, Петя радостно сообщил, что разменял квартиру. Нам с матерью он нашел прекрасную двушку в Чанах. И вот тут я оказалась полной дурочкой. Я думала, что это Чонгарский бульвар в Москве. Ну мало ли, как его называют! Не центр, далеко не центр, но зато район зеленее. У меня там жила одно время знакомая, я ездила к ней на метро, а потом на трамвае. Очень удобно. — Безумно! — поддакнул Алеша. — Не перебивайте, пожалуйста. Так вот, я подписала все документы. Петя юрист, он всё хорошо обставил и… — И вы поехали с матерью в Чаны, к черту на куличики, а Петя где теперь? Даже не могу представить! — Он… Он взял себе квартиру рядом с МИДом. Но разве это стоит моих слез?! Разве… — Светлана всплеснула руками, чуть не опрокинула на пол цветок. — Стоит. Вас выкинули, вами пренебрег ваш же близкий человек. А вы проглотили и запили благодарностями. Ужас, Светлана! Это ужас! И… дайте угадаю снова! Вам досталась «убитая» квартира, и вы там сделали ремонт? А вот теперь обставляете? Женщина кивнула, а потом вдруг улыбнулась. — А знаете, как это здорово, начинать что–то с нуля? Вот прям с нуля–нуля?! Мы приехали туда, а там голые стены, электрика старая, с потолка провод свисает, и лампочка качается, по стенам тени танцуют… А за окном — река. Не очень близко, но видно хорошо. Не в каменных набережных, не с магистралями и машинами, а просто река. У мамы сразу пришла на ум новая идея, она теперь работает над трилогией сказок. Она так счастлива, так счастлива… А я работаю удаленно, мне хоть откуда можно работать. Очень удобно. Ну что вы качаете головой?! Что вы ею качаете?! Да! — она вдруг выпрямилась, ее голос стал звонким, взбирался на высокие ноты. — Да, я прошляпила всю свою жизнь, квартиру, любимую профессию. Я всем вечно уступаю, стараюсь сделать людей вокруг счастливыми! Да, половина моих покупок — это для соседей. Кухонная мелочь, скороварка, отвертки, этот, как его… шуруповерт, лобзик, обои, вон, пять рулонов, лекарства, полка для книг, фломастеры, альбом — это для наших соседей и местной школы. Рядом с нами живут старенькие люди, им всё тяжело, они не успевают за изменениями в жизни, у них нет смартфонов, они пугаются всего этого. Сходить в банк, расплатиться картой — всё это вызывает у них ужас. И мы им помогаем. В школе учится совсем мало детей, я привожу им краски, кисточки, пластилин. Я веду там кружок вышивания, и знаете, что?! Да не нужна мне Москва, Зубовский бульвар, Петя этот с его машиной! Да пусть ею подавится! А я буду жить так, как считаю нужным! Вот! И не надо меня переубеждать! И молчите вообще! И когда мы приедем сейчас, вы зайдете к нам, я познакомлю вас с мамой, и вы поужинаете. Нормально поедите, и я сварю вам кофе, потому что пить кофе из автомата — это невкусно! Понятно?! Она замолчала. Она была такая красивая, милая и смешная, тяжело дышала и надувала щеки, она так и не вытерла крем с губ, и теперь у нее были белые ванильные усы, несчастные, очень добрые глаза и курносый нос. Алеша еле удержался, чтобы ее не поцеловать. Вообще–то он с первыми встречными не целуется, но эта женщина с кульками и пакетами, с коробками и авоськами не «первая встречная». Она какая–то особенная… — Понятно. Дальше куда? Вы знаете? Говорите, навигатор уснул, — пробурчал мужчина. — Ах, да! Нам туда. Потом на развилке направо, потом через узкоколейку… — Она, щурясь, вглядывалась в дорогу, кивала, указывала пальчиком направление. — И не вздумайте нас жалеть! — вдруг опять строго сказала она. — Я считаю, что сама во всем виновата. А жалость унижает. Я же не побитая собака! — Нет. Не побитая и не собака, — согласился Алёша, вырулил на проселочную дорогу. Звякнули в коробке тарелки, подскочив на кочке, Света крепко сжала в руках горшок с цветком и замолчала… … К дому они подъехали уже ближе к одиннадцати. Света выскочила из машины, осторожно подхватила цветок, вынула из сумки ключи. — Алеша, я всё сама вытащу, правда! Вы просто проходите, там у нас тепло и хорошо. Я сейчас подогрею ужин! Вот! Вот сюда! Она вела его по лестнице небольшого многоквартирного дома. От батарей шло огненное тепло, от этого Алешу разморило. Да и устал он, перед глазами мелькали черные мошки. — Ну вот и наша квартира. Дверь еще не заменили, Я только заказала. Проходи… те… Мама, это Алексей. Он меня довез. Павлина Фёдоровна, выплывшая из комнаты в каком–то огромном, зефирно–розовом балахоне, пришла от Алеши в совершеннейший восторг, называла его ласкательными именами, величала царевичем, спасителем, добрым молодцем, а мужчина в свою очередь осматривался. Уютно, просторно, светло. «Мебели маловато, — сокрушалась Павлина Фёдоровна. — Но зато есть, куда шаг ступить»… Она ещё что–то говорила, но Алеша не слушал, он смотрел в окошко, за которым, как и обещала Света, была видна река. Она темной змеей уходила к горизонту, кое–где были на ней пятна почерней — проруби, где местные мужики рыбачат, присев на хлипкие свои складные стульчики. Над рекой, поросшим лесом холмом, над вихрящимся поземкой полем взошла луна, разлила по снегу голубовато–желтый свет, заплясала в морозном воздухе, дунула на тонкие, полупрозрачные облака, прогнала их. Она теперь владычица этой ночи. Она, и больше никто… — Я больше не могу, — взмолился Алексей, когда Света предложила ему еще порцию пельменей, своих, домашних. — Я лопну, и вся ваша красота испортится. — Нет, этого нам не нужно. Ну ладно. Кофе. — Света ловко перелила из турки горячий напиток, подала гостю. Ей нравилось за ним ухаживать, вкусно готовить, вдруг вспомнить, что в холодильнике есть пирожные, вынуть, выложить их на тарелку. Потом, всё еще не угомонившись, принести варенье, мед, джем, мармелад. — Светочка, наш гость заработает себе диабет! — покачала головой Павлина Фёдоровна. — Или мы закормим его до смерти. — Мама! — покачала головой Светлана. — Он нас спас! Мы должны его порадовать. Это он привез тете Гале поварешки, это он привез шурупчики и саморезики дяде Кириллу из пятой квартиры… Ну в общем всё он. И я хочу его отблагодарить. Павлина кивнула, царственно, медленно, улыбнулась разомлевшему Алексею. — Ох… Ну, мне пора. Поеду, — мужчина наконец встал, улыбнулся. — Спасибо. — Это вам спасибо! Так выручили! — замахала руками Светлана. — Я вам заплачу. Сейчас! — Не надо. Я не возьму, — уверенно, так, чтобы не было возражений, ответил Алексей. — А вот что вы будете решать с машиной?! Она вообще чья? Здесь без машины туго же! — Машина? Она моя, — ответила уже откуда–то из комнаты Светина мама. — Да вернёт ее Петя, вернет. Он надоел мне что–то, я заявила об угоне машины. — Мама! Да ты ли это?! — осела Света на табуретку. В любом доме на любой кухне всегда есть табуретки, на которые принято «оседать». — Это я. Я тоже расту сама над собой, Света. Машину ищут. Он не может на ней ездить. Я не вписывала его ни в один документ. Света, а я очередную главу написала, слышишь? — вдруг без передышки выдала Павлина. Но дочка её не слышала. Она вообще ничего не слышала, потому что целовалась в прихожей, в многоквартирном доме, в Чанах. И Алеша целовался. И Свете в отличие от Ниночки не нужно было дышать рядом с Алексеем. Они как–то обходились без этого. Павлина Фёдоровна, не дождавшись восторгов дочери от того, что она, Павлина, такая умная да хитрая, выглянула из своей комнаты и тоже перестала дышать. «Ну как красиво целуются! — только подумала. — Как красиво! Это ж написать, ох, как знатно выйдет!».. … Алексей приехал домой поздней ночью. Тихо поднялся на этаж, тихо открыл дверь. Было темно. В спальне Нина всегда оставляла для него ночник. А сегодня — нет. «Хорошая она была, Нина… — подумал со вздохом Алексей. — Но, видимо, мы не друг для друга. Честно ли вот так найти Свету, бросить Нину? Это, наверное, очень нечистоплотно… Ох, дела… Пусть у Нинки всё будет хорошо!» Алеша включил свет, прошел на кухню. Там на столе лежала записка. Нина пылко «рвала» с Алешей, просила не писать и не звонить ей. Да он и не собирался… Даже неудобно от своего счастья стало. Он позвонил Светлане, мычал что–то, смущался, как мальчишка, она спрашивала, как добрался. Уютно так спрашивала, мурчала, как кошка. Хорошо… Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

— Да вон, Катерина зовут, — одна из собравшихся у дома Семёновых женщина кивнула в сторону поля. Светлана Афанасьева, приставила руку ко лбу, чтобы отсечь лучи заходящего солнца, и посмотрела вдаль. В самом начале улицы медленно шла женщина средних лет. С распущенными каштановыми волосами по худеньким плечам. В одной руке у неё был букет полевых цветов, во второй шаль. Шла она медленно, словно каждый шаг для неё в радость. Задумчивая улыбка скользила по лицу и явно указывала на беззаботность. — Идёт, цветов нарвала, как не от мира сего, волосы распустила, ишь. — Городские все надменные и помощи от них не дождёшься, что уж говорить. — У Кирьяновых квартируется, деньги, значит, есть, пусть и нам платит, — добавил кто-то из толпы стоящих. Их было человек семь. Ждали стадо с пастбища и обсуждали завершающийся день. — Бросьте, вы, что обсуждать человека не узнав? — Светлана опустила руку и пошла домой. — О-о-о, защитница нашлась... Светлана махнула рукой в толпу: — Не защищаю я, но и зря языком чесать с вами не буду, да и обманывать женщину тоже. — Иди-иди, — тут же закивали собравшиеся. — У самой дочь брюхатая, денег на свадьбу нет, а она грудь колесом, — зашептались собравшиеся, чтобы женщина их не услышала. — Здравствуйте, — кивнула Светлана поравнявшись с приезжей. — Вечер добрый, — задумчиво ответила женщина и пошла дальше. "Глаза карие, бездонные, но не страшные, как у Нинки, - подумала Светлана, — да и моложе, чем мне показалось". Светлана дошла до своего дома и у калитки остановилась, посмотреть на приехавшую ещё раз. Та как раз поравнялась с собравшимися у дома Семёновых женщинами и, чуть замедлившись, кивнула в их сторону, поздоровалась. Женщины как курицы замахали руками и стали наперебой отвечать. Света ухмыльнулась и пошла домой. — Лиза, ты дома? — спросила женщина, закрывая дверь. В дальней комнате послышались стихающие всхлипы. — Лиза, доча, что? Светлана зашла к ней в комнату и вновь задала свой вопрос. Елизавета сидела с заплаканными глазами и не поднимала головы. — Опять с Серёжкой поссорились, ясно, — словно угадала мать. — Он не любит меня, сказал, что жениться не собирается. — Ах, вон оно что! — мать деловито подпёрла талию руками и спросила, — Как он тебе это сказал и когда? — Сегодня, я на поле пришла к нему, а он разорался при всех и заявил, чтобы я забыла, как его зовут и дорогу к нему. Не его это ребёнок и жениться он не будет. — Ах так! Светлана выскочила на крыльцо. Лиза тут же выбежала за ней. — Отец там был на поле? — Света спешно искала обувь у крыльца. — Был, но разговор не слышал. — Ну, я ему! — Света схватила полотенце с верёвки, где сушилось бельё, и вышла за калитку. Шла Светлана спешно, грузное её тело при каждом шаге вздрагивало от волнения и злости. — Мам, — Лиза выбежала за калитку и стала догонять. — Сиди дома, он тебе уже всё сказал, — отсекла мать и перешла через дорогу. До дома жениха дочери было недалеко. Сергей, перемазанный мазутом, чинил с отцом трактор во дворе своего дома. — Так значит, не твой ребёнок, — Светлана дёрнула калитку с такой силы, что вырвала крючок. Она буквально влетела во двор и принялась обхаживать полотенцем парня. На крики из дома выскочила мать Сергея, отец вылез из-под трактора и все принялись успокаивать прибежавшую женщину. — Чего, Свет, ты чего? — держал её руки отец Сергея. — Знаешь ли ты, что твой сын от женитьбы и ребёнка отказался? Отец юноши обернулся, опустив руки Светы, и посмотрел на сына. — Не мой он! Генки Кирьянова. Он сам сказал, что два раза Лизку до дома провожал. А так и ребёнок не мой, ... может, — добавил Сергей важное уточнение в конце. — Да что же ты за под...лец..., — закричала Света и махнула полотенцем в сторону парня, — э-э-эх, воспитали! — От воспитательницы слышу! — заорала мать Сергея, — свою дочь не научила уму разуму, а мой сын виноват, иди-иди, Светлана сама уже развернулась и шла домой, лишь ещё раз взмахнув полотенцем и не оборачиваясь. Дочь стояла у калитки. — Зайди домой, разговор есть, — строго посмотрела мать на Лизу. — Не верь, ничему не верь, наговаривает! Это ему насоветовали, чтобы не женился так рано, жизнь не портил. — А Генка? Была с Генкой? — мать словно нависла над дочкой со второй ступеньки крыльца. Лиза хлопала влажными ресницами с недоумением, а потом разревелась. — Ты почему мне не веришь, ты же должна! — Что должна? Со свечкой стоять рядом? Ли-за! — мать даже покраснела. — Я же не раз тебе говорила! Ты красавица, парни такую не пропустят мимо. Мать взвыла в голос. Вечером состоялся ещё один семейный разговор, уже с отцом, тоже неприятный. Лиза просто сидела за кухонным столом и смотрела в пол. Родители не понимали её, и, казалось, не верили. — Катерина Дмитриевна, вы снова гулять? — спросила Кирьянова у постоялицы, держащей в руках шаль. — Да, к реке схожу сегодня. Не теряйте меня, ужинайте. Кирьянова кивнула, продолжая развешивать выстиранное бельё. Постоялица была тихая, неудобств не вызывала, даже наоборот, помогала часто. Платила Катерина исправно, приехала в июне на месяц, но в конце срока заявила, что останется и на август. Пожилой женщине такое соседство даже нравилось. Постоялица жила на летней кухне, много гуляла, в еде была неприхотлива, завтракала обычно сама, а обед и ужин делила с хозяевами. Вечерами они пили вместе чай на веранде и разговаривали. Катерина часто давала Кирьяновой дельные советы: и как разговаривать с мужем, чтобы ссор не было и с соседями, да и, вообще, с начитанной женщиной было приятно вести беседы. Кате всегда нравилась психология, но родители настояли, чтобы дочь получила юридическое образование. И Катя получила диплом, потом неудачно вышла замуж, развелась и теперь пыталась выбраться из этой депрессивной ямы с помощью замечательной природы и смены места. К сентябрю Катерина должна была вернуться в город и пойти получать второе высшее образование — она поступила на психологический факультет, как и хотела. А сейчас... а сейчас природа, хорошая погода, ягоды, овощи с грядки и отличное настроение. Катерина сама не заметила, как дошла до реки. Накинула шаль на плечи и задумалась (в последнее время женщина много размышляла о жизни). Как только солнце касалось горизонта, становилось прохладно. Лето шло на убыль. Сочная зелень вокруг уже становилась тёмно-зелёного цвета, местами пожелтела. В воздухе тоже чувствовалось, что природа постепенно увядает. Ссорившуюся парочку молодых людей Катя увидела издалека. Они жестикулировали и разговаривали на повышенных тонах. Женщине захотелось развернуться и уйти, чтобы не стать невольной свидетельницей ссоры, но она осталась. Девушка кричала то, на что Катя обратила внимание. — Я сейчас брошусь, и не будет больше ни меня, ни его, слышишь! — Ой, да делай что хочешь, — парень махнул рукой в её сторону и пошёл прочь от обрыва. Девушка долго шла спиной в противоположную от парня сторону и ещё что-то кричала, но тот только махал рукой не оборачиваясь. Тогда она развернулась к реке, подошла к самому краю и прыгнула. Катя от испуга даже прикрыла рукой рот. — Прыгнула! — закричала она и побежала к парню наперерез. — Прыгнула, прыгнула, вытаскивай, — тормошила она его. Но молодой человек только рассмеялся: — Вылезет, ничего ей не будет. — Звони в скорую! — кричала Катя, сбрасывая на ходу обувь, на поверхности воды девушку не было видно. Катерина не останавливалась у края, тоже прыгнула. Потом часто вспоминала эту ситуацию и корила себя. А если бы там не было воды, так неосмотрительно поступила. Катерина с силой оттолкнулась от края и выставила руки вперёд. Занятия в бассейне не прошли даром. Несколько раз Катерина ныряла и пыталась рассмотреть что-то в мутной воде, потом выныривала и осматривалась. Никого. Наконец, край белой блузки надулся как шар и показался на поверхности. Катерина вытащила девушку на берег. Округлившийся живот был уже хорошо различим. Катерина попыталась вспомнить уроки спасения утопающих и оказания первой помощи, но получалось плохо. Била-колотила по груди, как видела в фильмах. Наконец, девушка нервно дёрнулась и из неё вышла вода. Катя повернула её на бок и помогла сесть. Девушка оглянулась и, поняв, что они с Катей одни здесь, расплакалась. — Не смей даже думать о таком! Вот родишь и делай, что хочешь. А пока в тебе жизнь - не смей дурить! — Бросил он меня, — держалась за живот, рыдала девушка, — не хочет жениться. — У тебя ребёнок есть, собрала волю в кулак и живи для дитя. А мужиков на белом свете ещё много. Пока за этим будешь бегать — хороших ребят разберут, — Катя поднялась и стала выжимать платье. — Пошли домой, холодно, — она протянула руку девушке. — Ой-ой, Катерина Дмитриевна, зачем же вы, да как же так, — Кирьянова с сыном уже бежали к реке. Катя подняла голову и посмотрела на обрыв. На самом краю стоял тот самый парень. Его руки были в карманах. — Всё хорошо, жива она, — Катерина стала приглаживать влажные волосы. — Что же вы, зачем прыгнули? — Если бы я её не вытащила, не знаю что бы было. Только сейчас Кирьянова увидела девушку, сидящую на песке. — Лизка! У-у-у-у, я тебе! — женщина грозила кулаком. — А ко мне мальчишки на великах прикатили и давай орать, что городская с обрыва в реку кинулась. Катерина рассмеялась "Городская". — Всё хорошо, пойдёмте домой, холодно уже. Лизе помогли подняться и проводили домой. Сергей так и не подошёл к ней. — Приходи ко мне завтра на чай, поговорить, я рада буду, — Катерина посмотрела на Лизу требовательно, словно это было не приглашение, а приказ. Та кивнула. Вечером к Катерина прибегала мать Лизы. Светлана долго лежала у спасительницы в ногах и не хотела вставать. Потом каждое утро в знак благодарности приносила Кате парное молоко, яйца, гостинцы, прямо до тех самых пор, пока она не уехала. С того самого вечера все в деревне знали, что городская спасла Лизу. Теперь относились к ней уважительно, здоровались и привечали. Кое-кто и домой на чай стал приглашать. Катя не отказывала. Люди в деревне простые и если предлагают что-то, то от чистого сердца, без фальши и намёков. — Вот, сынок, городская, а сколько шуму навела у нас. Хорошая женщина всё же, с чистым сердцем! Везде, выходит, есть такие, — говорила Кирьянова сыну, когда махала платком своей уезжающей постоялице. *** Елизавета потом родила в срок здорового крепкого малыша, удивительно похожего на Сергея. Но никаких отношений с отцом ребёнка больше не поддерживала. Замуж вышла через три года за парня из соседней деревни и переехала к нему. У Катерины тоже всё хорошо. Она получила второе высшее и работает по призванию. А отдыхать всё также предпочитает у Кирьяновых в деревне. Автор: Сысойкина Наталья. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

— Вер, ты чего? — нахмурился Фёдор Сергеевич. — Вееер! — позвал он сотрудницу, пощелкал перед ней пальцами. Верочка встрепенулась, заморгала, нахмурилась. Она всё прослушала… Он что–то говорил, вон и документы какие–то лежат… А она всё проспала… С ней теперь это часто случается. Вера поэтому даже на машине не ездит, боится, вдруг на светофоре впадет в это расслабленное, тягучее состояние, создаст «пробку». Если бы ее попросили описать, что она чувствует, то Вера ответила бы, что она — кисель. И вокруг нее кисель, тягучий, ягодный, такой, как давали в детском садике, с уймой крахмала, полупрозрачный, слегка окрашенный в розовый цвет. Почему именно розовый, сказать сложно, но уж такой образ нарисовался… Тепло в этом киселе, спокойно, слышно всё плохо, как через подушку, когда Вера, маленькая, накрывалась ею, чтобы не слышать мамин голос, зовущий завтракать. — Верочка! Вера, иди скорее! В садик опоздаешь! — звонко, нараспев кричала мама, а Вера еще плотнее прижимала к уху подушку и старательно жмурилась, чтобы досмотреть сон… Вот и сейчас Фёдор Сергеевич говорил откуда–то издалека, корчил какие–то рожицы, махал руками, а Вера закрывала и открывала глаза. Фёдор Сергеевич то пропадал за шторками ресниц, то снова появлялся. Дальше Веру затошнило, она вскочила и, не извинившись, выбежала в коридор. Фёдор почесал лысеющее темечко, которое всегда с утра гладила своей теплой, мягкой, с шелковистой кожей, рукой его жена, шептала милые глупости, уговаривала остаться дома, потом пожимала плечиками и шла готовить завтрак. Мила… Милочка… Фёдор до сих пор очень любит ее. Вот до того, что скулы сводит, вот так любит! Враки всё это, что любовь проходит, остается привычка. «Вы просто не умеете ее готовить, эту любовь! — твердил Федя смеющимся над ним друзьям. — Хорошо прожаренная любовь — это, я вам скажу, деликатес. Не всякому дано!» Фёдор стал замечать, что без волос голове намного холоднее, купил шапку, носил ее, когда на улице было плюс десять, а раньше бы он только посмеялся над теми, кто носит вот такие тонкие вязаные шапочки. Теперь нет. «Старею…» — делал он вывод и посильнее натягивал шапочку на свою большую, шарообразную голову…. Вернулась Вера, бледная, уставшая, села на стул, поникла. — Извините, Фёдор Сергеевич, — попыталась улыбнуться она. — Отравилась, наверное. Вчера с мужем суши ели, вот и… Она развела руками, жалко улыбнулась. — Да… Да… Понимаю. Так вот, Вера Андреевна, значит полетите в Барнаул, там на месте все посмотрите, разведаете, цели и задачи мы с вами уже обговорили, а по возвращении будет приказ о вашем повышении. Я уверен, что отдел под вашим руководством станет намного продуктивней! Ну, что скажете? А то вы всё молчите, молчите… Вера опять пожала плечами. Барнаул, цели, задачи, отдел… А хочется спать… «Это малокровие, — вдруг ухватилась она за эту мысль, как спасительную соломинку. — Малокровие, поэтому и сил нет. Надо попить железо или просто витамины, и тогда всё станет, как прежде!» — Да, я, конечно, согласна! — кивнула женщина, расстегнула верхнюю пуговку на вороте блузки. — Извините, я жакет сниму, а то жарко. Фёдор кивнул, хотя самому ему было холодно, впору ногами под столом чечетку отплясывать, так замерзли пальцы. А этой жарко… Наверное от мысли, что ее повысят. Так всегда бывает от хороших новостей! — Ну вот и славно. Тогда идите сейчас домой. Завтра Ангелина вам билет купит, место в гостинице уже подтвердили. Вера! — окликнул он уходящую сотрудницу, — Ваш жакет! И документы. И вообще, дверь у нас открывается наружу, так по технике безопасности положено! Вера с обидой посмотрела на дверь, вернулась за одеждой, синенькой папкой и, кивнув, улыбнулась. — Верочка, вы извините меня, — вдруг остановил ее опять Фёдор Сергеевич. — Вот, я вам тут оставил телефон. Это регистратура. Позвоните, запишитесь к Весницкой Тамаре Константиновне на прием. Именно к ней. У нее работает моя тетя, Дарья Николаевна. — Зачем? — не поняла Вера. — Диспансеризация, — пожевав губами, ответил мужчина. — А каких врачей пройти еще, вам там скажут. До отлета неделя, успеете. — Да я в своей поликлинике пройду! — отмахнулась Вера Андреевна. — Нет, там очереди на месяц. А тут быстрее получится. И это приказ. Фёдор Сергеевич встал, подошел к двери, распахнул ее, кивнул туда, в устланный ковролином рулон полутемного коридора. Вера послушно вышла. — Так… Барнаул у нас под большим вопросом… — почесал темечко Фёдор, набрал жене и, отойдя к окну, стал обсуждать будущие выходные, дочкин выпускной, отдых летом. Мила отвечала, грохала крышками кастрюлек, готовя ужин… … Муж встречал Верочку у шлагбаума. Сколько раз он просил ее «выбить» ему пропуск, чтобы подхватывать ненаглядную Веруню прямо у подъезда башни—высотки, но Вера всё забывала, потом сменился начальник охраны, с ним Вера не дружила, и он пропуск выписывать отказался. — Ну что же ты так долго?! Я уже хотел высылать спасателей! — хохотнул Витя, обнимая идущую к нему мелкими шажками жену. Асфальт обледенел, с неба сыпалась колкая крупа, отскакивала ото льда, весело рассыпалась по газону. — Фёдор вызывал. Я еду в командировку, — повисла на руках мужа Верочка. — В Барнаул. — Когда? — насупился мужчина. Он не любил, когда Вера уезжала, всегда очень волновался за нее, как будто она маленький ребенок, которого отправляют в пионерский лагерь совершенно одного. Вера пожала плечами. Она всё прослушала, ничего не запомнила. — Кажется, через неделю, — нерешительно ответила она. — Но надо еще пройти медкомиссию. — Чего?! — изумленно скосил глаза на жену Виктор. — Обычное дело, диспансеризация. Мне же уже сорок три, Вить… Пора… Она так сказала это «пора», что Виктор даже покрылся холодным потом. Что пора? Лечиться? Заказывать место на кладбище? Помирать? — Ну раз пора, то проходи, — наконец ответил он. Вера последнее время и правда плохо выглядит. Бледность, никогда ей не свойственная, как будто не сходит с лица, аппетита совсем нет, вчера даже суши ела через силу, всё отворачивалась. Загоняли ее совсем на работе, даже по выходным звонят, что–то спрашивают, просят. Теперь еще эта командировка… Барнаул… Там, поди, холодрыга! Надо Верочке шубу купить, длинную, до пола, пусть там щеголяет. — А? Что? — переспросила сонно жена. — Шубу? Виктор не заметил, как стал думать вслух. Кивнул, пожал плечами. — Там же холодно, Алтайский край всё же! — пояснил он. — Нет. В шубе жарко. И вообще везде жарко. Выключи, пожалуйста, «печку». Виктор вытаращился на мерзлявую Веру, но послушно сделал поток теплого воздуха, бьющего из чистеньких, недавно протертых салфеткой щелочек слабее. — Я не поеду в шубе, — строго повторила жена и тут же уснула. Она много спит — вечером сразу после ужина ложится, на выходных тоже всё пристраивается на диване… — Па, а чё, мама заболела? — не выдержал позавчера Павлик, их с Верой сын, Павлик. — Да не, просто вымоталась. Отпуск не брала же в этом году, усталость накапливается. Да не шуми ты! — одернул шуршащего упаковкой чипсов сына Витя. — Пусть поспит. И Вера спала. Улыбалась во сне, вздыхала легко, радостно. Ей снились крымские лавандовые поля, горы, море у их подножия, такое густо–синее, как будто краски намешали, да и выплеснули в воду. Снилось, как солнце купается вместе с ней, Верой, играет в волнах, искрится чешуйками мелких рыбок. Вера жмурится, смеется, а на берегу ее ждет Виктор и Паша. Они кричат ей, машут руками, но к ним не хочется. У Веры тут свой мирок, тихий, теплый, беззаботный. У нее здесь какая–то тайна, и уходить от этой тайны совсем не хочется… … — Ну ясно, климакс! Приливы, настроение меняется, бледность… — стала перечислять симптомы подруга Верочки, Таисия. — Тебе и правда нужно сходить показаться врачу. Сейчас от всего таблетки есть, тебе скажут, какие принимать. А то проспишь всё на свете! Остановку «Барнаул» проспишь! Таисия засмеялась мелко, тихо, чуть приоткрыв ротик и растянув его в улыбке. Тая вообще стеснялась смеяться, считала, что без «голливудской улыбки» это пошло и стыдно делать. «Ну что же… Климакс — значит климакс, — подумала Вера. — У мамы тоже рано наступил. Ничего. Сынок есть, растет, радует, теперь можно заниматься карьерой. Неудобно всё это, конечно, настроение постоянно скачет, как на «американских горках», но говорят, это проходит быстро. Надо потерпеть!» Через два дня Вера–таки позвонила по данному ей Фёдором Сергеевичем телефону. Она раза три перед тем, как набрать номер, повторила про себя: «Весницкая Тамара Константиновна, Вес–ниц–кая…» — Алло! — кашлянул в трубку женский прокуренный голос. — Консультация! Вера вздрогнула, нажала на рычажки телефона, дав «отбой». Таким голосом, как в трубке, обладала ее тетка, живущая где–то то ли в Николаево, то ли в Новгороде. Тетя Поля была из тех деятельных, вездесущих особ, которые всегда знают, что и как делать. Она замучила Веру советами, когда та только–только родила Павлика. Звонила каждый день, причем всегда попадала на сон мальчика, трель от аппарата разносилась по квартире колокольным перезвоном, задремавшая Вера вскакивала, бросалась к телефону. — Ты сцедилась? — кричал в трубке, перемежаясь с влажным, булькающим кашлем, голос тети Поли. — Надо всё, до капли сцедить, иначе потом будет застой и капустные листы, мать… (тут тетя витиевато выражалась), не помогут! Слышишь, Вера?! Что у Паши со «стулом»? Какой стул, я спрашиваю?! Она кричала, кашляла, опять кричала, советовала, сетовала, ругалась и бросала трубку. — Нет, Вер, это, конечно, твоя родственница и всё такое, — не выдержал однажды Виктор. — Но с какого перепуга она вообще нам звонит?! Вы же никогда с ней не виделись, она тебя даже в лицо не знает, а звонит и звонит! Как хоть она выглядит? Вера тогда пожала плечами. Кто же ее знает, тетю Полю… Но мама почему–то считала, что Полина Егоровна специалист по выращиванию младенцев, и поэтому очень настаивала, чтобы Верочка прислушивалась к ее советам. Да и потом, стыдно сказать, но Вера, двадцати трех лет от роду, сама еще девчонка, училась в институте заочно, варила щи–борщи, дохода не имела. Виктор тоже учился, вечером работал, но зарплата у него была небольшая, а тетя Полина присылала им деньги, перечисляла на карточку. Помощь? Да! И еще какая! Но… Вера хорошо помнит тот последний день, после которого тетя Поля больше не звонила. Тогда трубку взял Витя. Он слушал про сцеживание, угукал, что–то мычал в ответ на вопросы про сыпь и прикорм, Верину грудь и то, чем она вообще питается, «а то сейчас вы, молодежь, пихаете в себя всякую ерунду!», про то, нашли ли Паше сад, а ведь ему обязательно нужно туда ходить; про то, носит ли он подгузники, или Вера, как разумная мама, всё же отказалась от них. Вопросов — тьма, потом уточнения, советы, вздохи. А когда дело дошло до Пашиного «стула», Виктор сказал, что стул у Паши нормальный, деревянный, что ему тридцать пять лет и он женится скоро. Полина Егоровна, принявшаяся, было, кашлять, вдруг захлебнулась, тоненьким голоском извинилась и повесила трубку. Больше ее не слышали… — Я нашел еще подработку, Верунь, не волнуйся! — сказал муж. Вера кивнула. Она его так любила, что даже не сомневалась, что всё дальше будет хорошо. Она тоже, чуть Паша подрастет, найдет что–нибудь, работу из дома, на компьютере. Проживут и без тети Поли!.. … Теперь Павлик взрослый, того гляди сам женится. А Вера… Вера уважаемый специалист, талантливый «управленец», строит карьеру. Ею довольно начальство, ее уважают коллеги, с ней приятно работать. Пришло её время. Но Вера не любила этот термин — «строить карьеру». Она же не раб, не ворочает глыбы камней, а просто живет, работает. Ей повезло, она любит то, чем занимается. Ей всегда казалось, что строить тяжело, это выматывает, это из серии «пришла домой и ляпнулась на кровать». Так говорила Верина свекровь, когда рассказывала о своей работе на заводе. Верочка не «ляпалась». Она, конечно, уставала, но дома сразу по приходу принимала душ и опять была весела, могла приготовить что–то затейное, и уроки с Пашкой делала, и не злилась. Она не упахивалась до отвращения. Наверное, просто повезло. И вот закономерное повышение. О нем что–то говорили, шептались, а Вера просто знала, что доросла до места руководителя. У нее получится. Это было очень приятно, но вот только эта противная слабость… — Алло! Да говорите же! — гаркнули из регистратуры. — Я… Мне нужно записаться на прием… На приём к… — Вера нахмурилась, прочитала по бумажке: «Весницкая». — Мне к Весницкой. — К Тамаре Константиновне? Есть на завтра, на девять утра. Фамилия! — рявкнула трубка. — Весницкая… — Да не врача. Ваша фамилия какая?! — трубка совсем как будто обиделась, захрипела. — Потапова, — выдохнула Вера. — Вера Андреевна. — Еще одна Потапова! Галка, слышишь, уже пятая! Вот урожайный день! — трубка смилостивилась, хохотнула. — Завтра к девяти, рыбонька, подходи. С паспортом. Оформимся, и пойдешь к врачу. Срок–то какой у тебя? Срок, говорю, какой? Но Вера уже повесила трубку. Какой у нее может быть срок, если у нее вообще, по мнению Таисии, климакс?!.. … Внизу, в регистратуре женской консультации было шумно. Несколько ручейков очередей вились к закрытым плексигласом окошкам. За ними, как будто сестры–близнецы, сидели три тетеньки, пухленькие, румяные, с кудряшками на хорошеньких головках, что–то записывали, вставали, протискивались в узкие проходы между стеллажами, искали карты. «Держи, рыбонька! На второй этаж, рыбонька. Сначала к своему врачу, рыбонька…» — то и дело говорили хорошенькие головки, кивали, улыбались и подзывали следующую «рыбоньку». Вера вздохнула. Ну затейник этот Федор Сергеевич! Вот зачем ей сюда? К терапевту, может, сходить? Ну, ЭКГ пусть сделают, кровь возьмут… А сюда Вере уже поздно! — Потапова! Кто Потапова? — как будто чувствуя, что Верочка собралась улизнуть, спросили из окошка. — Я! Я! Я! — раздалось сразу несколько голосов. — Верочка меня интересует. Та, что к Тамаре Константиновне идет, — уточнил голос. — Я, — нехотя призналась Вера Андреевна. — Ну что же ты стоишь, рыбонька?! Тебе же к девяти! Иди скорее сюда! Веру подхватили, подвели к окошку, попросили паспорт, потом велели идти на третий этаж. — Куда пошла?! — крикнули вслед. — На лифте поезжай! Растрясешь же! — заботливо перенаправила женщину нянечка, кивнула на другой конец этажа. — Спасибо! — кивнула Потапова, послушно пошла к лифту. Очень хотелось спать. А вот есть — совсем не хотелось. И приготовленная Витей яичница с сыром и помидорками показалась ей с утра отвратительной. Она почему–то пахла резиной… На третьем этаже были заняты все банкетки. Женщины, молоденькие и средних лет, худые и полненькие, на разном сроке беременности и ещё только мечтающие об этом или просто проходящие осмотр, сидели тихо, каждая в своих мыслях. Кто–то читал, другие слушали музыку, третьи, закрыв глаза, как будто медитировали, поглаживая животики. Вера пристроилась на кончик сидения. Она бы постояла, ведь не немощная какая–нибудь, но сил не было. Да и душно в коридоре показалось, и пахло мешковиной, которой уборщица, накрутив ту на швабру, мыла полы. — Почему они всегда моют полы, когда много людей? — вяло подумала Верочка, и как будто в ответ на ее мысли, уборщица сказала: — Вы уж извиняйте, красавицы, подтяните ножки. Я сегодня внучка в школу провожала, а он, шельмец, кашу по всей кухне… По всей кухне раскидал! — Она сделала широкие махи руками, показывая, как «шельмец» кидал свою овсянку. — Мама–то у нас тута, рожает мама… А отец на Севере! — с гордостью описала она семейную ситуацию. — Вот и опоздала. Извиняйте! Она возюкала тряпкой по линолеуму, женщины послушно поднимали ноги, из кабинета Весницкой кто–то вышел, зашла следующая пациентка. И тут в конце коридора показалась кругленькая, коренастая, как боровичок, женщина. Белый халатик собрался на ее талии складками, а ноги в сабо чуть шаркали по полу, оставляя на мокром линолеуме полосы. Все ей кивали, улыбались, шептались вслед, что раз Дарья Николаевна, акушерка, тут, то всё хорошо. — Ага! — вспомнила Вера. — Это тетя Федора Сергеевича… —Романова?! — вдруг остановила своё движение Дарья Николаевна. — Опять ты тут?! Сидишь?! — наклонилась она над виновато сжавшейся девчонкой. — Ну ты чего? Только тебя выписывали, девочку твою помню, очень славная получилась. И ты опять тут?! Лётний девичий полк нам решила родить, да? Девушка пожала плечами. Вера рассмотрела ее. И совсем она не девушка, уже, вон, морщинки. Просто миниатюрная. Вера всегда завидовала таким женщинам. Они в любом возрасте смотрятся приятно, не толстеют, им легко быть красивыми. — Ну ладно! — наконец как будто простила Дарья Николаевна Романову. — Рожай. У меня внук подрастает, я его вам в женихи отдам. Вооот такой парень! — она показала свой большой палец, улыбнулась. — Ну, Романовы! Ну, милашки! Три девчонки, она за четвертой пришла. А старшая–то, красота! Так балет танцует! — сказала акушерка, не обращаясь к кому–то конкретно, и зашла в кабинет. Женщины встрепенулись, стали шушукаться. Было видно, что Дарью Николаевну они очень любили, уважали. — Ну, может, она поможет и мне в моей проблеме… — подумала Вера, написала мужу, что сидит в очереди. «Тут всех зовут «Рыбоньками», а мне хочется спать,» — добавила она. — Ну и поспи, рыбонька. Сиди, кемарь. Целую, милая. Вера улыбнулась. Витька… Он хороший… Пока она умилялась сообщениям мужа, все как–то притихли, смотрели туда, где раскрыл свои двери лифт. Вера тоже туда посмотрела. К кабинету, закусив зубами кулак, медленно шла высокая, широкоплечая женщина в пальто, надетом поверх домашнего халата. Посетительница глубоко дышала, хваталась за стену, охала, потом шла дальше. За ней семенил маленький, сухой старичок с авоськой, из которой торчали батон хлеба и бутылка с молоком. Он, испуганно глядя на сидящих женщин, шептал тихим, дрожащим голосом: — Рожаем… Рожаем… — Пап! Ну хватит уже, папа! Уууууу! — страдалица охнула, схватилась за низ живота. — Иди, позови Дарью Николаевну. Ну же! Её голос, сильный, хорошо поставленный, разнесся под потолком, упал вниз раскатистым эхом. Старичок быстрыми шажками обошел дочку, юркнул в кабинет и всё причитал тихо: «Рожаем… Рожаем…» — Чего сюда–то? Шли бы сразу в приемный покой! — удивленно спросила уборщица. — Я…. Ааааа, — заскрежетала зубами женщина, — Я без тети Даши рожать не буду. А она сегодня тут. Хоть на полу, но с ней рожу. Ааааа! Женщина заплакала так горько, обреченно, что Вере стало ее очень жалко. — Ты сядь, сядь, — говорили роженице опытные пациентки. — Ой, нет! Тебе нельзя, головку придавишь! Стой. А лучше… — Так! Да уберите от меня ваш хлебушек! — выскочила из кабинета Дарья Николаевна. — Маша! Маша, не бойся, девочка! — Я без вас рожать не буду! Не смогу я опять… — Мария застонала, замотала головой. — А почему без меня?! Со мной! Я вот, туточки! Ну, ложись, милая, поехали. Пришла, умничка, всё правильно. И мальчик твой с тобой. Ну что ты?! — гладила ее по животу акушерка, а сама Весницкая, тоже в белом халате, с огромными сережками в ушах — янтарь в серебре— стояла и строго смотрела на происходящее в коридоре. — Цирк! —изрекла она. — Мужчина! Выйдите из кабинета! А вас, Дарья Николаевна, я попрошу вернуться на свое рабочее место! Мужичонка с авоськой выскочил, пошел рядом с каталкой. Стеклянная бутылка гремела о железную конструкцию, разнося по коридору гул. — А я на месте, Тома. Я на своём месте. В кабинете сидеть ты и без меня сможешь. Ну, Машенька, поехали! — Дарья Николаевна схватила пациентку за руку, крепко сжала ее. — Да у ней… — стала объяснять уборщица. — У неё, — автоматически поправила Вера. — Ну я и говорю, три ребятенка уж было. Все трое умерли. Горе, ох, горе! Этого носила, чихнуть боялась. Не доносила… — уборщица как–то зло, рассержено схватила ведро, ушла. Очередь вздохнула. Кто–то стал читать молитву. Никто из них не слышал, как кричала Маша в родильном зале, как быстро, ловко Дарья Николаевна приняла в свои руки Машиного сыночка. «Стремительные роды» — будут потом говорить. Не прошло и часа, а Маша уже родила. Мальчик появился на свет синюшный, неонатологи колдовали над ним, а роженица всё слушала, когда тот закричит… В скверике, бледный, дрожащий, опустился на лавку Машин папа. Он всё держался, пока шли с дочкой, а теперь так горько разрыдался, что сердце заболело, заныла рука. Не везло дочке, страдала много, а ребеночка они с мужем хотели всё же. Трех ангелов родили, Маша то отказывалась от своей мечты, то опять решала, что Бог поможет. Муж ее, Славик, молчал, всё в себе переживал. И пил иногда. А теперь что? Как там всё?! Старичок стал раскачиваться, всхлипывать. — Всё! — подбежала к нему Дарья Николаевна. — Всё, Семеныч! Пацан у вас. Молитесь, первые сутки решающие! Она запыхалась, тяжело опустилась на лавочку рядом. — Чего? — втянув голову в худые плечики, переспросил старичок. — Родила Машка твоя. Три двести вес. Ну, дед! Выше нос! Иди, отцу скажи, я дозвониться не могу! — рассмеялась тетя Даша. Семеныч быстро–быстро пошел по аллее, то и дело оглядывался на окошки роддома, крестил их, кланялся… Дарья Николаевна, еще посмотрев ему вслед, медленно пошла обратно, к крылу Женской консультации. Милые дамы в регистратуре кивнули ей. — Даш, может, кофе? — крикнула одна в окошко. — Хорошо бы. Но нет, девочки. Потом. Ждут меня. Она пошла по лестнице. Не хотела, чтобы ее сразу увидели пациентки, а нырнула в подсобочку, там, сев на старый, со сломанным колесиком, стул, как будто повисла, опустив вниз руки и голову. — Устала, — подумала Дарья. — Божечки, как устала. Надо Ване позвонить, как он там, принял ли лекарства. Но нет. Сил нет. Ваня начнет на нее ругаться, требовать, чтобы она уволилась. Не надо. Не сейчас… Тамара Константиновна хорошая, опытная, но уж очень строгая. А девочки все нежные, все «на разрыв», как их бросишь. Ну, слава Богу, Машка родила живого. Победа! Дарья Николаевна встала, улыбнулась себе в зеркало, поправила прическу и радостно выскочила наружу, из тихого уюта больничной подсобки. Коридор был уже пуст. Весницкая всех осмотрела, раздала ценные указания, отправила по домам. Только Вера, привалившись боком к искусственной пальме, сидела в уголке и посапывала. — Эй! — приподняв лист финиковой пальмы, позвала Дарья Николаевна. — Эй, детка, ты чего тут? Мы уж и веточек можжевеловых приготовили, а тебя всё нет… Верочка встрепенулась, нахмурилась. А действительно, «чего она тут»? — Я записалась. Мне вас рекомендовал Федор Сергеевич, — ответила она наконец, вылезая из своего импровизированного шалаша. — Булгаков? — деловито поправляя халат, поинтересовалась акушерка. — Нет. Директор мой, Фёдор… — Ах, Феденька! Ну что же вы путаете меня! Булгаков… Булгаков… Проходите. А почему вас врач–то не приняла? — Она ушла куда–то. Я вот жду, — пояснила Вера, потупившись, как будто школьница. — И что у вас? —пропустив женщину в кабинет, спросила Дарья Николаевна. — У меня… Ну всё. Всё, понимаете? Мне бы таблеточки какие, а то настроение меняется и жарко. — Настроение, говоришь? — вымыв руки и нацепив перчатки, переспросила акушерка, кивнула на кресло. — Ну да. Я раньше всегда была позитивной, весёлой, — разговорилась Вера. — А теперь плачу часто. Вот вчера плакала, когда нашла старого плюшевого медведя. Он лежал на антресолях, у него была оторвана лапа. Сын надо мной смеялся, а я плакала и пришивала эту лапу… Глупо, да? Дарья Николаевна как–то невнятно ответила. Мишки, лапы. Антресоли… Давненько она не видела таких смешных пациенток. — Сорок три годика, говоришь? — сказала она, глядя, как Вера робко комкает в руках носовой платочек, видимо, вспомнила опять про лапку, всплакнула. — Да. У моей мамы тоже рано начался он, — сообщила пациентка. — Про маму не знаю. Подойди–ка сюда, — подозвала акушерка женщину к окну. — Смотри, выписываем сегодня. Красота! Близнецы. Уж так тяжело она носила, так тяжело… Но всё хорошо. И ты, если будешь хорошей девочкой, то выпишем тебя через восемь месяцев с кулёчком. А? Каково?! Дарья Николаевна по–свойски положила Вере руку на плечи. — Чего вы меня? Куда вы меня выписывать будете? Нет, вы не поняли. У меня Барнаул и повышение. У меня сын в институте и отпуск когда–то. И… И… Я старая! — Ну не девочка, надо признать, — согласилась акушерка. — Но по сравнению со мной свежа, как роза. То есть ты хочешь прерывание? Верочка испуганно схватилась за живот, замотала отрицательно головой. — Тогда что? Старородящей быть не хочешь? — Да. Ну куда вот сейчас мне ребенка? Когда ей будет двадцать, она меня стесняться будет. У всех мамы молодые, а у неё… — «Она»? «У неё»? Эээээ! — рассмеялась Дарья Николаевна. — Девочку, значит, хочешь? Знаешь, у нас тут сотни каждый день проходят, молодые и не очень, счастливо живущие, с Барнаулами и деньгами, и совсем «средненькие», бывают одинокие, бывают замужние. И у большинства беременности как–то не в то время случаются. У всех дела, планы, карьера, метания душевные, учеба, переезд. А тут такое… Все по–разному решают. И ты реши сама. Так, вот анализы я тут тебе написала, сдашь, как полагается. УЗИ опять же. Фёдору, естественно, я ничего не скажу. Всё у тебя хорошо, токсикоз на подходе. Иди–ка ты домой и поспи. А потом всё решишь… Когда Вера Андреевна ушла, Весницкая вернулась в кабинет, почитала карту последней пациентки. — Старородящая? Тесты ей надо было назначить! Родит нам неизвестно кого! — взвилась она, отбросила Верину карту. — А лучше бы и вообще не рожала. Дарья Николаевна покачала головой. — Том, это не твоя сестра. У этой девочки всё сложится так, как ей уготовано. Пойдем лучше, попьем чаю. Столько всего хорошего кругом, ну не печалься ты! Племянник Тамары родился со сложным пороком, его матери на тот момент было сорок лет. Он раздражал Тому тем, что она не может ему помочь... Дарья и Тамара вышли из кабинета. У них есть десять минут, чтобы перевести дух… А потом снова работать. Трудно, слишком много противоречий и слов «вопреки»— забеременела вопреки ожиданиям, возможностям, запретам, не забеременела вопреки стараниям… Слишком много риска и невозможности уверенно сказать, что всё будет хорошо. Слишком много всего, что вмещается в женскую душу. — Ну а кто, если не мы, Том?! Кто? Руки умеют, голова думает, так вперед! А остальное — это юрисдикция Небесной канцелярии. Эх, Тома, Тома, а какие мне Ваня персики вчера привез! Давай после смены к нам? Угощаю! Тамара кивнула. Да, надо развеяться, развеселиться. Это просто осенняя хандра!.. … Вера, хлюпая носом, попросила мужа забрать ее домой. — Ну чего сказали–то? — протягивая ей кофе, спросил Виктор. — Витамины надо принимать? Вера молчала, только растерянно смотрела на него. — Я спросил, что надо купить? Что ты молчишь?! Он раздражался, не понимая, чем может помочь. — Я не поеду в Барнаул, — сообщила Вера. — Скоро у меня будет токсикоз, я не выдержу. — А у старых… То есть прости, среднего возраста, от чего токсикоз? — Всё от того же. Виктор икнул, съехал на обочину, включил аварийку и, выйдя из машины, стал ходить туда—сюда, разводить руками и хмуриться. — Вить, ты что, не рад? — высунулась из машины Вера. Она как будто притащила в дом щенка и теперь уговаривает мужа его оставить. — Я… Я… Я не знаю, Вер, — растерянно наклонился к окошку Витя. — Мы же его покормим, это вообще не обсуждается. Но вдруг я стану плохим отцом, не смогу водить его на футбол, рыбалку, хоккей… Вер, я ненавижу хоккей. А вдруг он будет любить? Паша не любил, а он будет…. Так… Так, это когда вас выпишут? Когда, Вер? Я что–то совсем ничего не соображаю… Так они и сидели, вырулив на стоянку у какого–то кафе. Спорили о том, кто родится, чем он станет заниматься, вспоминали, как рос Паша… … В Барнаул Вера не полетела и начальником отдела не стала — не до того было. Эта беременность, рождение Татьяны, ее первые годы жизни Вера прочувствовала как–то особенно глубоко. С Пашей все было легче, стремительней. Хотелось торопить время. С Танечкой совсем иначе — любоваться, растягивать удовольствие единения с младенцем, улыбаться ему и никуда не бежать. Тогда Вера, пожалуй, распробовала роль мамы, окунулась в нее целиком. Не пожалела. Она стала «рыбонькой», которую восемь месяцев оберегали руки тети Даши и Витина забота, а потом выписали с ребенком в конвертике. Чудо. Это настоящее чудо, осознать которое нужно ещё суметь!.. Директор поворчал, а потом растаял. Вера — хороший человек, хороший начальник, хороший работник. Но она еще и женщина, пусть будет ею прежде всего… Но, когда она вернется в фирму, та уже сто раз поменяется, Вера опять откатится на старые рубежи. Её выбор, но и ее проигрыш. Фёдор долго говорил с Верой Андреевной, честно описал ситуацию, но она лишь пожала плечами. Значит, так тому и быть!.. Таисия искренне не понимала, зачем всё «это» ее подруга затеяла! Роды, коляски, кормления… Вера была такой интересной женщиной, а теперь что?! Вера больше Тае не звонила. Дружба угасла. Павел новость о будущем прибавлении воспринял достаточно спокойно. Усмехнулся, конечно, посетовал, что придется нянчить кого–то, а он еще так молод… Но Таньку теперь обожает, балует и сюсюкает с ней, дарит подарки. Но и воспитывает, читает книжки, учит рисовать и лепить из пластилина. — Нет, всё же хорошо, что вы ее завели! — сказал как–то Паша, кивнув на сестру. — Будет мне хоть с кем вас обсудить. Сейчас она маловата, а вот годам к пяти–шести уже вполне зрелая женщина получится, сложится у нее свое мнение! — Не завели, а родили. Это не собачка, — покачала головой Вера. — И обсуждать с ней меня рискованно! Таня меня любит и всё потом расскажет! — рассмеялась Вера. — Но что хорошо, это ты точно сказал. Хоть мне не одной в доме женщиной быть. Есть теперь с кем романы обсудить. Сериалы будем смотреть, переживать… Виктор закатил глаза, Пашка застонал, а Таня весело улыбнулась. Хорошо, что ее прислали в эту семью! Ну надо же, как повезло!.. Автор: Зюзинские истории. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲