Тишина.

Слишком звонкая, неестественная тишина, в которой даже собственное дыхание кажется чужим.
Саша лежала с закрытыми глазами. Веки налились свинцом, каждое движение отдавалось тупой пульсацией в висках. В палате пахло лекарствами и сухостью, этим особенным больничным воздухом, от которого першит в горле.
За тонкой перегородкой, отделяющей её койку от небольшого холла для посетителей, кто-то был. Саша узнала голоса сразу. Сквозь пелену лекарств и слабости они пробились, как ледяные иглы.
— Тише ты! – шикнула сестра Алина. – Разбудишь.
— Да спит она, не проснется! – раздраженно, почти зло, ответил муж, Денис. Голос его был глухим, чужим. Таким тоном говорят о надоевшей проблеме, о досадной помехе. – Врач сказал, до утра будет в отключке, нагрузка на организм слишком большая. Накачали её успокоительным по самое не хочу.
Саша внутри похолодела. «Не проснется». Она слышала эту фразу не так, как задумывал Денис. Для неё, лежащей в темноте с пересохшими губами, она прозвучала как приговор. Как будто он не о сне говорил. Как будто ждал этого. Холодок побежал от затылка вниз по позвоночнику.
— Ну и чего ты хотел? – в голосе Алины слышалась усталость или… нет, не усталость. Нетерпение. – Сказал бы хоть примерно, сколько ещё?
— А я откуда знаю? – Денис, казалось, отошел от перегородки, голос стал тише, но Саша напрягла слух до звона в ушах. – Процедуры эти, потом восстановление. Врач говорит, минимум месяц в больнице, потом дома… надолго.
— Месяц! – Алина присвистнула. – А мы?
— А что мы? – огрызнулся Денис.
– Ты думаешь, мне легко? Я уже как на иголках. Каждую минуту жду, что она… ну, что очнется и начнет вопросы задавать. В глаза ей смотреть не могу. Вру, как мальчишка.
Сердце Саши пропустило удар. Потом ещё один. Оно забилось где-то в горле, мешая дышать. «В глаза не могу смотреть», «вру». Мысли заметались в панике, как птицы в клетке. Авария. Она вспомнила аварию.
Скрежет металла, крик Алины, которая сидела на заднем сиденье, и темноту. Денис вел машину. Он был трезв, его проверили. Но если он боится смотреть ей в глаза? Если он врет? Что, если за рулем был… кто? Или что? Что они скрывают?
— А если она узнает? – тихо спросила Алина, и Саша кожей почувствовала этот шепот. – Если Сашка догадается?
— Не догадается, – отрезал Денис. – Сделаем вид, что всё путем. Будем любить, лелеять. А там видно будет.
«Будем любить… А там видно будет». От этих слов, сказанных таким будничным, расчетливым тоном, к горлу подступила тошнота. Её жизнь, её восстановление, их брак – всё это было лишь «видно будет». Пока они там, за стеной, решали её судьбу, как будто она – вещь, тяжелый груз, проблема.
Саша лежала, вцепившись пальцами в край тонкого больничного одеяла, и из глаз ее текли слезы. Горькие, обжигающие слезы обиды и понимания. Они были вместе. Денис и Алина. Её муж и её младшая сестра. Они говорили «мы».
И это «мы» не имело к ней, Саше, никакого отношения. Они ждали, когда она заснет, чтобы побыть вдвоем. Они боялись, что она «проснется» не только ото сна, но и от наивного доверия к ним.
— Ладно, – голос Дениса стал тверже. – Я пойду. Скажу медсестре, что она спит, и я завтра приду. Ты со мной?
— Подожди, – остановила его Алина.
– Ты ей… ну, когда она очнется, ты цветы купи. Побольше. Чтоб поверила.
Саша зажмурилась. Раньше она бы растрогалась, увидев букет от любимого мужа. Теперь она знала цену этим цветам. Это была плата за ее слепоту. Индульгенция для предателей.
Она услышала удаляющиеся шаги, скрип двери. Потом снова шаги. Одинокие, легкие. Алинины.
Тишина взорвалась. Саша открыла глаза. В тусклом свете ночника, пробивающемся из коридора, дверь в палату бесшумно отворилась. Вошла Алина. Она скользнула к Сашиной кровати, поправила одеяло, постояла минуту, глядя на сестру. Её рука осторожно коснулась Сашиного лба, убирая прядь волос.
Прикосновение было нежным, почти любящим.
— Спи, сестренка, – прошептала Алина. – Всё будет хорошо.