– Господи!

Колька! Говорила ж! Опять весь день прошлялся? Нету уже! Сожрали всё!
– Ладно, мам, не расстраивайся. Я и без супа наемся.
Но Катя закрыла глаза ладонью – накипело.
– Мам, не плачь. Давай уедем, мам …
Это «давай уедем» слышала она часто. Катя сыну не ответила, утерла набежавшие слезы запястьем, продолжила мыть жирную сковороду. Горячей воды нет, руки стали неприятно жирными.
– Чайник поставь, Коль.
Сын подошёл к раковине, наполнил чайник, собрался поставить на плиту.
– А куда тут?
– Ну, убери чего… Неуж не можешь? – раздражённо ответила Катерина, руки замёрзли, жир неприятно налип меж пальцами, не смывался. Сода закончилась, а средства не давала покупать свекровь – вредно.
Она намылила застывшие руки, смыла, как могла, жир, почти обжигаясь ледянющей водой, села на табурет. Колька крутился рядом, искал на кухне чего-нибудь вкусненькое.
– Не хватай, говорю, погоди немного. Сейчас тут уберу чуток и накормлю тебя.
Свекровь спала в соседней комнате, а вместе с ней рядом, на диване, ещё подруга ее, полная краснолицая Юлия. Ясно – пили.
Катя вернулась с работы, а на кухне горы грязной посуды и голодный Колька.
– А мы завтра с Филькой на рыбалку поедем.
– Куда это?
– На речку.
– Знамо, на речку. А куда конкретно?
– Ну, не знаю. Филька знает, от с мужиками ездил.
– Коль, какая рыбалка? Где я тебя искать -то буду потом?
– А чего меня искать? Мы сами приедем, ты же на работе. Мам, мне денег на автобус дашь? – моргал смородиновыми своими глазами Колька.
– У тебя и удочки-то нет, – отмахнулась Катя.
– У Фильки аж три штуки.
– Не отпускаю! И денег не дам. Малы ещё на рыбалку без взрослых ездить, да ещё и на даль такую. Дома сиди!
Колька скрестил руки на груди, обиделся, отвернулся.
– Не буду дома! – буркнул себе под нос.
Катерина покосилась на насупленного сына. Поня-атно. Дома сидеть не будет, убежит на гульки и проторчит где-нибудь весь день, пока мать на работе. Без разницы – где, только б не дома. Вон хоть на ближайшей заброшке.
Она посмотрела на него внимательней. Обносился весь, обтрепался как-то, спекся на солнце и исхудал. Ноги черные, уши грязные, подглазины. Помой его – так он за день болтания по пыльным городским улицам опять таким же будет.
Рядом с их почерневшим от времени двухэтажным домом – заброшенная фабрика. От нее остались только здания с полуразобранными стенами, выбитыми стеклами, ободранными крышами, выдранными воротами и дверями. Вот Колька и другие пацаны там и ошивались – какая уж чистота!
Она подхватила чайник.
– Ну вот что. Пойдем-ка, помою я тебя. Успеем с этими сковородками. Надоело всё.
– А поесть?
– А потом и есть будем. Пошли-пошли. Посмотрю сейчас белье тебе чистое.
– А поедим, расскажешь?
– Расскажу…
В пять утра опять ей на смену до вечера. Опять сын – брошенный.
Свекровь ее торговала на местном рынке, а приходила неизменно с подружками – дом их от рынка недалеко, вот и зазывала свекровь всех к себе. Жили они на первом этаже деревянной двухэтажки. Не квартира, а дом проходной.
Она помыла сына на скорую руку. Стеснялся уже, взрослым себя считал. Покормила его остатками пиршества подруг свекрови – раки вареные, колбаса, сыр. Глаза у Кольки слипались.
– Давай в постель.
– А расскажешь? – в глазах мольба.
Катя покосилась на грязную кухню. Ещё на завтра что-то ему приготовить надо, кивнула:
– Расскажу.
Это стало их любимым временем. Временем сына. Катя рассказывала о своем деревенском детстве. Рассказывала с подробностями, с тонкостями. Начала когда-то просто так – от тоски по бабушке, а так увлеклась, так углубилась, что память вдруг всколыхнула прошлое, давно забытое, но видимо потаённое где-то в ее далёких уголках. Она и сама засыпала, упоенная этими воспоминаниями, погружалась в детство, проникалась этими маленькими наивными радостями, и, казалось, опять становилась маленькой девочкой.
– А зимой знаешь как в деревне…
– Как? – голова Кольки на подушке подвинулась ближе к ее плечу, глаза в темноте сверкали.
– Ууу… Красота. Белое всё, только тропы натоптаны. Тут стена снежная, и тут. Над избами – белый дым, иногда столбом, а иногда волнуется от ветра. Вечером от изб – свет на снегу. Колыхнет кто занавеской, а на снегу видно.
– Что видно?
– Тень от окна. Понимаешь? И от людей. Коль человек к окну подошёл – сразу тень на снегу дли-инная. А тишина-а… Ооо… Звенящая. Скотина спит, ну, кое-где собаки гавкнут, вот и всё. Машин ведь нет.
– Ни одной?
– Ни одной. Дороги-то тоже снегом занесло вокруг деревни. И небо черное-черное. Внизу всё белое, а небо – чёрное. Но лес вдали ещё чернее – зазубринами, как гребень. Выйдешь во двор – снег под ногами в тишине: хрум-хрум. Только валенки твои и слышно на всю деревню. Ну, может где калитка скрипнет.
– Кто-то с работы пришел?
– Да нет. Все уж дома. Может парень девушку провожал.
– А … И тебя?
– И меня. Был у меня там парень. Но мы дружили просто. Хороший был парень. Женился потом.
– Не на тебе? А почему?
– Да это я тебе в другой раз расскажу… Лучше про зиму. Знаешь, утром бабушка меня маленькую накормит, навздевает тепло – и на санки, в одеяло. Смотришь вниз, полоса тропинки выскальзывает из-под полозьев и бежиит-бежиит назад.
А я, знаешь, откинусь на задок, глаза так прикрою и только покачиваюсь, слушаю хруст бабушкиных валенок и скрип полозьев. Потом открою глаза, лежу и гляжу на небо. Бело-о вокруг. Мне все время казалось тогда, что мы с бабушкой вовсе не по снежной дороге идём, а плывем где-то высоко-высоко. И не страшно, потому что рядом – бабушка Таня.
Катерина посмотрела на сына – он спал. А она все плыла и плыла в своем представлении там – на санках с бабушкой, старалась не упустить это ощущение надёжности, счастья и покоя.
Держать … держать … держать …
Будильник трещал, а она все никак не могла попасть по нему рукой. Наконец, выключила. Вспомнила – не помыла вчера ничего, и не приготовила, уснула одетая.
Подскочила! Хоть кашу надо сыну сварить.
Знала – свекрови неубранная кухня не понравится. Но сейчас важнее было – не оставить сына на весь день голодным. Она прошла на кухню, поставила чайник, достала из горы грязной посуды кастрюлю. Посуда грохнула случайно – тихо не получилось. Начала кастрюлю мыть.
На кухню вплыла заспанная свекровь – вид помятый и суровый. Но молча проплыла в туалет. Характер у свекрови был не сладким. То она принималась кричать, не терпя возражений, то в обиде надувалась на всех и не говорила ни слова по несколько дней. При этом могла сбросить на пол грязную тарелку или пнуть не у места стоящую обувку.
Катя, как правило, отмалчивалась, не приучила ее бабуля к крику. Поначалу казалось Кате, что будь у нее тут рядом какая-то родня или свое жилье, она б имела право на свое слово, а так – приехала в дом мужа, к свекрови, так терпи… Да и Сергей первое время в обиду ее матери не давал, заступался, покрикивал.
Но время шло, время нелегкое. Пришлось Сергею менять работу, а потом и вовсе сидеть дома. Колька был маленький, но чтоб Катерине пойти работу искать – и разговора не было, не стал бы муж нянчится, не того сорта мужик. До обеда он спал, а после обеда играл в домино во дворе и пил горькую. Потому сели они оба на шею работающей свекрови.
Вот тогда свекровь особенно бушевала – с сыном дралась даже. А от этого Сергей только все больше пил.
И когда стало уж совсем невыносимо, когда показала свекровь ей кукиш на просьбу о деньгах на детское питание Коле, пошла Катя мыть полы в ЖЭК. Колька с ней был. Оставить его было некому. А там познакомилась с людьми, и уже вскоре начала работать на хлебозаводе – укладчицей.
График только тяжёлый – двое суток с шести утра до девяти вечера, потом два выходных, но какой уж первый выходной, когда с ног валишься. Кольку отдала она на пятидневку.
Уйти на работу тихо не получилось.
– Чё? Такая усталая, что уж и не до ребенка тебе, да?
– Почему не до ребенка? Вот кашу варю. Вчера суп варила, думала – на два дня.
– Суп? Ну, коне-ечно. Суп она сварила – герой! В ножки тебе поклониться что ли? Спасибо-о, сношенька, не пожалела для свекрухи супа, – притворно с рукой кланялась свекровь, – Из моей же картошки. Или пожалела? А сколько я вас кормила, уж и не помнит никто. Чё там, помнить-то! Главное, сейчас все себе зажилить.
– Да кто жилит-то? – обернулась Катя, – Просто Колька весь день голодный пробегал, кормила его тут вечером чем попало. А у него же желудок…
– Ага, только попало не жидко, как я посмотрю. Жрать вам нечего! – свекровь стукнула ребром ладони по шее, – Во-от вы где все у меня сидите!
Она уже не могла успокоиться, хоть Катя и молчала. Свекровь вспоминала и вспоминала все свои старания, все свои терзания, проклинала их – неблагодарных.
– Как Серый уехал, так вообще обнаглела! Хозяйкой тут себя возомнила! А кто ты? Да никто, курица безродная!
Катерина привыкла, не больно -то расстраивалась. Она выключила кашу, прикрыла крышкой. Взяла полотенце, начала кастрюлю прикрывать, чтоб тепло сохранить.
– Убери свои полотенца отсель! Пожара хочешь? – свекровь стянула полотенце с кастрюльки, она дёрнулась, чуть не упала, Катя успела подхватить.
– Ой! Да что ж ты делаешь! – вырвалось у нее.
И тут свекровь, что называется, понесло. Она начала ругаться грязно, швырять немытую посуду в раковину, бегать по кухне, кидать объедки в мусорное ведро.
Катерина понимала, что и кашу ее, всего скорей, постигнет та же участь, она подхватила горячую кастрюлю и понесла в комнату. Ясно, что от этого скандала Колька уже проснулся.
– Коль, спи ещё!
– Мам, давай уедем…
– Вот кашу я тут поставлю на столик тебе. Ложка есть. Ешь прямо из кастрюли, не пачкай посуду, погоди пока бабка уйдет.
– Мам, давай уедем…
– Штаны новые оденешь, комуфлированные. Эти черные стирать надо. Завтра уж…, – Катя одевалась на работу.
– Мам …
– Кашу всю съедай, а то опять пробегаешь до вечера. Вот сейчас поешь, а потом ещё разок. И это…, – полезла в сумку, – На вот тебе денег-то на автобус, съезди уж на свою рыбалку, но только, чтоб недолго! И в реку не лезть! Холодно!
– Ладно… Мам, а вечером рыбы пожаришь?
– Господи! Вы поймайте сначала, рыбаки!
***
А вечером Колька встретил ее у хлебозавода – глаза красные. Вышла она с Шурой, хорошей своей знакомой.
– Коля, ты чего это? Плакал что ли? – спросила та.
– Не, – носом шмыгнул, отвернулся к матери.
У Катерины дух зашелся. Совсем недавно попались пацаны на мелком воровстве. Ходили по улице, где стояли торговые лотки и тырили – чего придется: ненужные им статуэтки, сладости, игрушки, тапки и книги. Их поймали, привели в милицию, отпустили только потому, что дети совсем – по 8-9 лет.
Неужели опять?
– Что случилось?
– Ма… пошли…
Ясно, не хотел говорить при посторонней. Они попрощались с Шурой, пошли к остановке.
– Ну, говори уже! На рыбалке что ль чего?
– Нет. Там классно, – глаза загорелись, – Ма-ам, я три гибрида поймал и одну краснопёрку. У нее, знаешь, такие плавники оранжевые. А Филька – шесть штук, везло ему. А Костя только три. Мы костер развели, там их пожарили в углях. Филька и соль брал. Вкусно, мам…
– Хорошо, а чего плакал? Чего приехал, Коль?
– Мам, давай уедем…
– Опять – двадцать пять! – Катерина злилась, – Говорю же, некуда нам ехать! Не-ку-да! Бабушка умерла, дом забрали. Коль, не трави душу. Что случилось?
Они уже стояли на остановке, ждали автобус. Она развернула его к себе. Он шмыгнул носом, заговорил.
– Пацаны там на речке всю рыбу свою съели, а я только две. А красноперку и крупного гибрида, самого большого, домой привез, чтоб тебе показать, и ты б чтоб пожарила. Мне Филька их почистил даже, – поднял Коля красные глаза на мать, чтоб поверила, чтоб оценила его порыв – не съел, матери привез. И она уже догадалась – рыба их дома не ждёт.
– Бабка?
– Ага. Она их – соседским кошкам …
Подошёл автобус, как всегда переполнен, стояли плотно, она держала сына за спину, прижав к себе.
– Коль, расскажешь мне, какие они были?
Он кивнул радостно. И пока шли потом до дома, вдохновенно и подробно рассказывал о рыбалке.
А дома – гости. Опять у свекрови подружки. Катя зашла на кухню, поставила варить макароны – воцарилась тишина. Видно говорили о ней.
– Ну да, ну да… С работы ведь, есть-то хочется, – кивала краснолицая дородная подруга свекрови, – Колбаски вон возьми, Кать!
–Спасибо, с сыром мы, –ответила Катерина, чуть обернувшись.
Свекровь цокнула языком.
– Что ты, Валь. Гордые мы! Нищие, но гордые. Уж до того дошла, что ребенка на реку отправляет – рыбу ловить. Будто в доме жрать нечего.
– Так ведь лето. Мальчишки-то любят удить. Мои тоже бегали, – вспомнила, заступилась гостья Людмила.
– Ну, пускай! Кошек хоть накормили. Я ему и говорю: весь в отца, такой же добытчик-то хреновый, – ответила свекровь.
А нервы, как струны. Сначала толстые, как верхняя гитарная струна, литые…, а потом, настолько вымотаются, что истончатся – того и гляди лопнут. Их не испортит мелодия, какая б она ни была, веселая или печальная, а вот рвущее уши и душу бряканье…
Катерина бросила с силой об пол ложку, шагнула к столу, оперлась на него руками, наклонилась к свекрови.
– Меня хоть как зови, проглочу! А Кольку не трожь!
– Ай-ай-ай! Смотрите на нее, ложками она швыряется. А ты ложки эти покупала? Да кто ты такая, шоб в моем доме ложки швырять! Кто?
И пошел перечень ругательств, которые уж приелись своим многократным использованием: «нищебродка», «голь перекатная», «деревенщина» , а дальше – еще хлеще и унизительней.
Подруги втянули головы в плечи, пытались смягчить порыв хозяйки, но сделать это было уже невозможно.
Эх, говорила ж себе Катя столько раз – отстраняться, не слушать… Но не выдержала, схватила сумку, сунула ноги в шлепки, вылетела на улицу.
Уехать! Только куда? Уехать!
Она обошла дом, немного остыла, села на бордюр, закрыла лицо руками и расплакалась. Только б не видел никто…
Колька нашел ее быстро, присел перед ней, вытер ей слезу на щеке.
– Мам, не плачь. Давай уедем…
– А давай! – разогнулась она, первый раз на это его надоевшее предложение ответила она вот так, – Давай, Колька. И денег у меня немного есть. Как-нибудь…
– Правда? – глаза загорелись так, как будто свершилось с ним чудо, уголки губ поползли вверх.
Катерина обняла его. Господи, как же страдает он от этих скандалов. Больше, чем она сама, наверное.
– Правда, Колька. Правда, – говорила в порыве, – Вот возьмём и уедем. Чего мы, не проживем что ли? Руки есть, ноги есть. Проживе-ом…, – они посидели так ещё немного, домой возвращаться не хотелось, – Пошли прогуляемся, остыть надо.
– А расскажешь?
– Расскажу…
Они прошли по загроможденной улице. Торговцы складывали свои импровизированные торговые точки, палатки, оставляя за собой горы мусора, коробок и летающих на ветру пакетов. Урны не вмещали в себя хлам, рядом с ними громоздились горы отбросов.
Они перешли дорогу, долго простояв на светофоре, свернули на аллею, сели на скамью, среди шелухи семечек.
– Знаешь, чего вспоминаю, – начала Катя, глядя на шелуху, – Бабуля прям головку подсолнуха в огороде срывала – семечки жи-ирные. Сядет во дворе и чистит для меня в свою ладошку. А я бегаю, играю – подойду, и в рот. Сама не ест, меня только кормит. Куры кругом. А однажды петух прямо на скамью залетел и – в руку бабушке. Ох и смеялась я.
– А вы дали ему чуть-чуть?
–Дали-и. Бабушка добрая была, она никого не обижала. Знаешь, я ж самая маленькая там была. И вот сестры наряжали меня летом, чисто как цыганку.
– Какие сестры?
– Ну, – махнула рукой, проговорилась, – Были там … двоюродные. Юбку длинную чем-нибудь подвяжут, бусы нацепят все, что есть, а на голову – венок из полевых цветов. У нас там цвето-ов! Тьма. Ромашки по пояс мне, прям, целое поле. А колокольчики крупные, сейчас уж таких и нет.
И потешаются они надо мной, смеются, а я пляшу. А однажды как-то завели меня такую в поле. То ли рожь это была, то ли… колосья в общем. Только, как в лесу я оказалась – выше меня колосья. А сами они спрятались и притихли. Меня-то им видно, а мне их – нет.
Хожу по высокой этой ржи, кричу, а их нет. И не знаю, куда идти… , – Катя замолчала.
– Мам, а дальше что?
– Вывели, – очнулась Катерина, – Только долго бродила я там. Испугаться, наверное, успела. Плакала, помню. Теперь снится и снится, что хожу по высоким колосьям, и как выйти из них – не знаю. Очень нехороший сон.
– Ты же говорила, что у бабушки – только счастье было.
– У бабушки? Да-а… У бабушки только счастье, – мысли возвращались ко дню сегодняшнему, – Ладно, Колька. Домой пошли.
– Мам, давай уедем…
– Погоди, Коль.
Муж полтора года на вахте. Его и ждала. Может вернётся, и все наладится? Первое время писал часто. Но вот уж полгода, как ни писем, ни денег… Ждать или уже не ждать?
Они вернулись. А дальше, видать, лопнули Катеринины нервные струны, не выдержали, настал предел. Домой, в квартиру, их не пустили. Второй замок закрыт изнутри на щеколду. Они стучали, колотили пяткой …
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА ,
НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇