На ней было ее лучшее платье, ситцевое, в мелкий василек.
Старенькое, но чистое, выглаженное. В волосах - ленточка голубая. Она ведь тоже на свадьбу собиралась. Только на свою. С Иваном.
Они ж с ним с детства неразлучны были. Вместе в первый класс, вместе за одной партой. Он ее портфель носил, от мальчишек защищал. А она ему пирожки таскала, задачки решала. Все в деревне знали: Ванька и Анька - это как небо и земля, как солнце и луна, всегда вместе. Он из армии вернулся, первым делом к ней прибежал. И все пошло как по-писаному: заявление подали, день назначили. Тот самый день, когда Катька с Иваном свадьбу играла.
А потом в село из города Катька вернулась. Погостить, вроде как. И закрутилось, завертелось. Иван наш как умом тронулся. Где его Катька подцепила, чем приворожила - одному богу известно. Только стал он от Анюты бегать, глаза прятать. А потом пришел к ней вечером, когда уже темнело. Не в дом, а к калитке подошел, мялся, шапку в руках теребил. И выдавил из себя, как гвоздь из гнилой доски вытаскивал: «Прости, Аня. Не люблю я тебя. Катьку люблю. На ней женюсь».
И все. Развернулся и ушел, а она так и осталась стоять у калитки, глядя ему вслед. Ветер холодный трепал ее платок, а она и не чувствовала. Деревня ахнула, посудачила, да и забыла. Чужая беда - она ж не своя, поболит и перестанет.
И вот сидит она передо мной, в день своей несбывшейся свадьбы, а за окном музыка гремит, смех пьяный разносится. Я смотрю на нее, а у самой сердце кровью обливается. Не плачет, ни слезинки не проронила. А это, знаете ли, страшнее всего. Когда человек кричит, плачет - это боль наружу выходит. А когда вот так, камнем сидит, - значит, вся боль внутри осталась, ест его, сжигает.
- Анечка, - говорю я тихо-тихо, - может, водички тебе? Или с валерьянкой капель?
Она поднимает на меня свои озерные глаза, а в них - пустота. Словно выжженная степь.
- Не надо, Семеновна, - голос у нее тихий, как шелест сухих листьев. - Я к вам не за лекарством. Я просто… посидеть. Дома стены давят. Мамка плачет, а мне… мне все равно.
И молчит. А я сижу рядом и тоже молчу. Что тут скажешь? Какие слова найдешь, чтобы эту дыру в душе залатать? Нет таких слов. Тут только время лечит, да и то - не лечит, а просто притупляет боль, затягивает ее тонкой корочкой, которую чуть тронь - и снова кровь.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ: https://ok.ru/group/70000043734408
Комментарии 51
Они ж с ним с детства неразлучны были. Вместе в первый класс, вместе за одной партой. Он ее портфель носил, от мальчишек защищал. А она ему пирожки таскала, задачки решала. Все в деревне знали: Ванька и Анька - это как небо и земля, как солнце и луна, всегда вместе. Он из армии вернулся, первым делом к ней прибежал. И все пошло как по-писаному: заявление подали, день назначили. Тот самый день, когда Катька с Иваном свадьбу играла.
А потом в село из города Катька вернулась. Погостить, вроде как. И закрутилось, завертелось. Иван наш как умом тронулся. Где его Катька подцепила, чем приворожила - одному богу известно. Только стал он от Анюты бегать, глаза прятать. А потом пришел к ней вечером, когда уже темнело. Не в дом, а к калитке подошел, мялся, шапку в руках теребил. И выдавил из себя, как гвоздь из г...ЕщёНа ней было ее лучшее платье, ситцевое, в мелкий василек. Старенькое, но чистое, выглаженное. В волосах - ленточка голубая. Она ведь тоже на свадьбу собиралась. Только на свою. С Иваном.
Они ж с ним с детства неразлучны были. Вместе в первый класс, вместе за одной партой. Он ее портфель носил, от мальчишек защищал. А она ему пирожки таскала, задачки решала. Все в деревне знали: Ванька и Анька - это как небо и земля, как солнце и луна, всегда вместе. Он из армии вернулся, первым делом к ней прибежал. И все пошло как по-писаному: заявление подали, день назначили. Тот самый день, когда Катька с Иваном свадьбу играла.
А потом в село из города Катька вернулась. Погостить, вроде как. И закрутилось, завертелось. Иван наш как умом тронулся. Где его Катька подцепила, чем приворожила - одному богу известно. Только стал он от Анюты бегать, глаза прятать. А потом пришел к ней вечером, когда уже темнело. Не в дом, а к калитке подошел, мялся, шапку в руках теребил. И выдавил из себя, как гвоздь из гнилой доски вытаскивал: «Прости, Аня. Не люблю я тебя. Катьку люблю. На ней женюсь».
И все. Развернулся и ушел, а она так и осталась стоять у калитки, глядя ему вслед. Ветер холодный трепал ее платок, а она и не чувствовала. Деревня ахнула, посудачила, да и забыла. Чужая беда - она ж не своя, поболит и перестанет.
И вот сидит она передо мной, в день своей несбывшейся свадьбы, а за окном музыка гремит, смех пьяный разносится. Я смотрю на нее, а у самой сердце кровью обливается. Не плачет, ни слезинки не проронила. А это, знаете ли, страшнее всего. Когда человек кричит, плачет - это боль наружу выходит. А когда вот так, камнем сидит, - значит, вся боль внутри осталась, ест его, сжигает.
- Анечка, - говорю я тихо-тихо, - может, водички тебе? Или с валерьянкой капель?
Она поднимает на меня свои озерные глаза, а в них - пустота. Словно выжженная степь.
- Не надо, Семеновна, - голос у нее тихий, как шелест сухих листьев. - Я к вам не за лекарством. Я просто… посидеть. Дома стены давят. Мамка плачет, а мне… мне все равно.
И молчит. А я сижу рядом и тоже молчу. Что тут скажешь? Какие слова найдешь, чтобы эту дыру в душе залатать? Нет таких слов. Тут только время лечит, да и то - не лечит, а просто притупляет боль, затягивает ее тонкой корочкой, которую чуть тронь - и снова кровь.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ: https://ok.ru/group/70000043734408