Неукротимые дамы | Рассказы

– Мам, или я, или твои кошки. Выбирай. Лена стояла в прихожей, не разуваясь. Руки скрещены на груди, подбородок вперёд – точь-в-точь как отец, когда злился. Из комнаты на неё смотрели четыре пары глаз: рыжий Кузьма с подоконника, чёрная Багира с кресла, трёхцветная Маруся из-под стола и серый Тихон с холодильника. Четыре кошки. Моя дочь. И ультиматум. – Лена, разуйся, – сказала я. – Пол холодный. – Мам, я серьёзно. Или избавляешься от кошек – или я больше не приезжаю. И внуков не привожу. Мне шестьдесят три года. Я живу одна в двухкомнатной квартире на окраине Воронежа. Работала тридцать четыре года инженером-технологом на кондитерской фабрике. На пенсии – шестой год. Пенсия – двадцать девять тысяч. Кошки – четыре. Лене тридцать шесть. Живёт в центре, муж Павел – менеджер в автосалоне, двое детей – Полина семь лет, Егор четыре. Приезжает ко мне раз в две недели. Точнее, приезжала. Кузьму я подобрала первым – шесть лет назад, зимой. Он сидел у подъезда, лапа перемотана грязной тряпкой.

– Надежда Васильевна, я не хочу, чтобы вы общались с моими детьми. Вы их настраиваете. Роман стоял в дверях моей квартиры. За его спиной – Лена, моя дочь. Глаза красные, губы сжаты. Молчит. Всегда молчит, когда он рядом. – Настраиваю? – переспросила я. – Против кого? – Против меня. Миша после каждого визита к вам становится неуправляемым. Говорит «бабушка сказала, что надо много читать», а я ему – делай уроки. И он: «Бабушка говорит, что книги важнее уроков». Вы подрываете мой авторитет. Книги важнее уроков. Я тридцать лет проработала библиотекарем. Я так не говорила. Я говорила: «Книги – это лучший урок». Разница есть, но Роман её не слышит. – Роман, – начала я. – Решение принято, – он поднял руку. Высокий, широкий, смотрит поверх моей головы. Буквально – поверх. Я ему по плечо. – Пока я не скажу иначе – вы не приходите. Не звоните. Не пишете. Лена – передаст, если что-то важное. Он развернулся. Лена стояла за ним. Посмотрела на меня – одну секунду, не больше – и пошла следом. Дверь з

Они позвонили в четверг. В одиннадцать тридцать две — я посмотрела на часы, привычка. Тридцать пять лет в бухгалтерии — время фиксируешь автоматически, как дату на документе. Номер незнакомый. Длинный, с восьмёркой. Я сидела на кухне, пила чай, разгадывала судоку. Карандаш за ухом — привычка с работы, ношу даже дома, даже когда не считаю ничего. Рука тянется — и он уже там, за ухом, тёплый от кожи. Ответила. – Людмила Андреевна? – мужской голос, молодой, уверенный. Поставленный — как у дикторов. – Да. – Вас беспокоит служба безопасности банка. Меня зовут Алексей Сергеевич, старший специалист отдела финансового мониторинга. Людмила Андреевна, с вашего счёта зафиксирована подозрительная операция. Перевод на триста сорок тысяч рублей. Вы подтверждаете? Триста сорок тысяч. Мило. На моём пенсионном счёте — сорок семь тысяч. Триста сорок — это моя пенсия за полтора года. Я поняла на третьей секунде. Мошенники. Знакомая схема — Валентина Петровна из двенадцатой попалась в прошлом году, переве

– Можно мне за компьютер? На пять минут. Зал затих. Не весь – только ближайшие три стола. Но этого хватило, чтобы на меня обернулись. Я стояла со шваброй в руках, в синем халате, резиновых перчатках и бахилах поверх сменной обуви. На груди – бейджик: «Клининговая служба. Валентина». Без фамилии. Уборщицам фамилия не положена. Артём Владимирович Кашин – генеральный директор, хозяин, основатель – сидел во главе длинного стола. Запонки, часы, костюм такого цвета, который не имеет названия, потому что стоит дороже моей годовой зарплаты. Перед ним – ноутбук, проектор, экран с графиками. Вокруг – четырнадцать человек в костюмах. Совет директоров. Годовое собрание. Я пришла мыть пол. Как каждую пятницу в шестнадцать тридцать – конференц-зал, восьмой этаж. Только в этот раз зал был не пустой. Совещание затянулось. Секретарша Юля выскочила в коридор, сказала: «Валентина Сергеевна, подождите полчаса, они заканчивают». Я кивнула, села на банкетку. Но ждать не пришлось. Дверь конференц-зала была п

– Надежда Григорьевна, вы нам не нужны, – Кристина сказала это спокойно, стоя в дверях их квартиры. Полина сидела на полу за её спиной и строила башню из кубиков. Моих кубиков — я их выточила из берёзовых брусков и покрасила вручную, когда внучке исполнился год. Я стояла на пороге. В руках — пакет. Внутри — платье для Полины, летнее, в ромашках, хлопок. Три дня шила. Мерки снимала на прошлой неделе, когда Кристина «разрешила» приехать на два часа. – Мы сами справимся, – продолжила она. – Не приезжайте без приглашения. Если нужны — мы позовём. Я посмотрела на Диму. Он стоял за Кристиной — на полшага сзади. Мой сын. Тридцать лет. Мягкий, тихий. Глаза — в пол. Не вмешивался. Не возражал. Стоял. – Дима, – сказала я. Он поднял глаза. И опустил. Как в школе, когда врал про прогул. – Мам, ну... Кристина права. Нам надо самим. Без... ну, без постоянного контроля. Контроль. Вот как это теперь называется. Когда мать приезжает раз в две недели, привозит внучке платье и спрашивает — «как Полинка?

– Мам, одной тебе тут много. Павел стоял в коридоре и смотрел не на меня – на стены. На потолок. На дверные проёмы. Взгляд оценщика, не сына. Я этот взгляд узнаю – он так на товар смотрит. На стройматериалы в своём складе. Прикидывает метраж, считает стоимость. Мне семьдесят четыре года. Я живу в этой квартире тридцать два года. Трёхкомнатная, четвёртый этаж, окна во двор. Под окном – каштан, который мы с Колей посадили в девяносто четвёртом, когда въехали. Коля – мой муж – умер семь лет назад. С тех пор я живу одна. Но не «одной мне тут много». Мне – в самый раз. – Чай будешь? – спросила я. – Не, мам, я ненадолго. Просто заехал посмотреть, как ты тут. Посмотреть. Четвёртый раз за год. Я записываю. Привычка – сорок лет преподавала математику, и у меня до сих пор лежит тетрадь, куда я записываю всё. Даты, цифры, факты. Учитель математики не верит памяти – верит записям. Тетрадь в клеточку, обычная, на сорок восемь листов. В ней: «12 января – Павел приезжал, был 40 минут, не ел, спрашива

– Здравствуй, Люда. Давно не виделись. Она стояла на пороге – в пальто с меховым воротником, сумка кожаная, каблуки. Духи – терпкие, дорогие, от них у меня тут же зачесалось в носу. Двадцать лет не виделись, а я первым делом подумала про духи. – Здравствуй, Рита, – сказала я. Сестра. Старшая. Шестьдесят три года. Последний раз я видела её на похоронах отца – в две тысячи шестом. Она тогда приехала из Петербурга, постояла у гроба двадцать минут, не плакала, бросила горсть земли и уехала вечерним поездом. Даже на поминки не осталась. Маме сказала: «Мне завтра на работу». Мама кивнула. Она привыкла. Рита всегда уезжала. И вот – стоит. Двадцать лет спустя. На пороге маминой квартиры, в которой мама уже не живёт. Потому что мама умерла три недели назад. – Проходи, – сказала я. Она вошла. Сняла пальто, повесила на крючок. Огляделась. Квартира – двухкомнатная, хрущёвка, Тверь. Обои старые, паркет рассохшийся, на кухне – плитка с отколотым уголком, которую я собиралась заменить лет пять и не з

– Ваша честь, у меня нет ни имущества, ни накоплений. Автосервис оформлен на друга, я там просто работаю. Зарплата – сорок две тысячи. Вот декларация. Геннадий стоял перед судьёй в поношенном пиджаке. Специально надел – я этот пиджак знаю, он висел в шкафу восемь лет, Геннадий в нём последний раз был на поминках тёщи. Для суда – достал. Чтобы выглядеть бедным. Я сидела на скамье и молчала. Адвокат – молоденькая девочка, которую мне дали бесплатно – листала бумаги и тоже молчала. Потому что сказать было нечего. По документам – он прав. Автосервис – на друге Толике. Квартира – на матери. Машина – на нём, но старая, двести тысяч рыночная. И декларация – сорок две тысячи. Двадцать семь лет брака. Один сын. И вот – раздел. Мне – Лада двенадцатого года и триста восемьдесят тысяч со сберкнижки. Ему – ничего, потому что «ничего нет». Судья Кравцова посмотрела на меня. – Людмила Васильевна, у вас есть возражения? Я могла встать и сказать: «Он врёт. У него автосервис с оборотом в миллионы. Он сп

Сорок семь рублей. Из-за сорока семи рублей всё началось. Я стояла у кассы в «Берёзке» — продуктовый на углу Мира и Гагарина, хожу сюда восемь лет, с тех пор как открылся. Четверг, десять утра, народу немного — три человека за мной. Привычное время: я всегда прихожу к десяти, когда завоз свежий и очереди короткие. На кассе — Жанна. Двадцать семь лет, длинные ногти — стучат по клавишам, жвачка — надувает и схлопывает, даже не скрывает. Бейджик криво — «Жанна, будем рады вам помочь». Рады. Конечно. Я выложила продукты. Молоко — семьдесят девять. Хлеб — пятьдесят два. Масло — сто сорок один. Пачка гречки — восемьдесят девять. Лук — двадцать шесть за кило, взяла полкило — тринадцать рублей. Итого — триста семьдесят четыре рубля. Я знала до копейки — посчитала в голове, пока выкладывала. Тридцать лет экономистом в плановой комиссии — считаю на автомате, как дышу. Жанна пробила. – Четыреста двадцать один, – сказала она. Четыреста двадцать один. На сорок семь больше. Я посмотрела на экран кас

– Бабуля, вызовите внука, я не нянька, – он даже не повернулся. Я стояла у машины с серебристым шильдиком такси на крыше. Вызывала через приложение. Ждала двенадцать минут на углу Советской и Мира – ветер мартовский, резкий, прямо в лицо. И вот дождалась. Парень за рулём – лет тридцати, крепкий, коротко стриженный, цепь золотая на шее поверх чёрной водолазки. Посмотрел на меня через опущенное стекло и скривился, будто лимон раскусил. – Вы Зинаида? – Зинаида Павловна, – поправила я. – Ну да. Бабуль, у меня посадка высокая, я вас туда-сюда поднимать не буду. Вызовите кого-нибудь из родни. Или другую машину. С низкой посадкой. Я стояла и смотрела на него. Семьдесят четыре года. Прямая спина. Седые волосы, короткая стрижка. Пальто серое, зимнее ещё – не успела сменить. В руке – телефон, на экране – подтверждение заказа. Четвёртый раз за месяц. Четвёртый таксист, который смотрит на меня и решает, что не хочет возиться. Один сказал – далеко. Второй – «у меня смена кончается». Третий просто о